2004
январь
1 (54)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский
27 ЯНВАРЯ - СТРАНЫ ЕВРОПЫ ОТМЕЧАЮТ ДЕНЬ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛОКОСТА

«…В моем доме нет ничего немецкого»

    Яар Глазер уже 10 лет работает в Институте Катастрофы и ездит с лекциями по странам СНГ. Она содрогается, вслушиваясь в воспоминания своих студентов о жизни в концлагере, и никогда не смотрит «Амбуланс», который показывает на семинарах, — семиминутный фильм о хладнокровном убийстве невинных еврейских детей, которые продолжали «играть, не предчувствуя конца»...


Яар Глазер
    — Я знаю этот фильм наизусть, но смотреть его не могу — страшно. Страшно, когда немецкая овчарка оказывается человечнее своих хозяев...
    Родилась я в особенной семье, у меня не было ни бабушек, ни дедушек, ни теток, ни дядьев — все они погибли в концлагерях... Один дед — в Девятом форте, один в Эстонии, обе бабушки — в Штутхове. Мама до четвертого класса водила меня за руку в школу, стараясь оградить от беды, и имя мое — Яар — было странным для советской школы. Дал мне его мой дед, он был учителем иврита (Яар на иврите «лес»).
    — История семьи и привела Вас в Институт Катастрофы?
    — Да, приезжая в Литву, я просто подвожу студентов к конкретному месту и говорю «Вот здесь расстреляли моего дядю, а на этой койке в концлагере лежал мой отец...», словно заново переживая весь ужас, который поглощал мою семью в годы Катастрофы.
    — Яар, Вы так искренни в интонациях лекций о концлагерях. Неужели годы работы с этим страшным материалом не притупили чувства?
    — В тот момент, когда мне станет все равно, я уйду — это моя клятва. На двое суток после очередного семинара, хождений по Освенциму и Майданеку я отключаюсь — необходимо восстановить себя. Я очень тяжело болею по возвращении. Но отказать себе в потребности поведать правду о том, что происходило тогда с нашим (и не только нашим) народом, не могу. Все, что я делаю, я делаю из чувства вины: пока были живы отец и мать, я могла задать любые вопросы, но не задала их. Уже 10 лет я снимаю на видео бывших узников концлагерей, отыскивая их по всему миру, а показаний родного отца у меня нет. Но мне очень хочется передать то, что горит здесь, внутри меня, это — как свеча, которую мы зажигаем раз в год в память о погибших в Катастрофе.
    — Есть ли весточки от слушателей Ваших семинаров?
    — К счастью, да. Одна девочка из Смоленска после нашей поездки по концлагерям Польши открыла у себя в городе маленький музей Катастрофы, еще один юноша организовал цикл подобных лекций у себя в городе... И это дает силу продолжать...
    — Вы вовлекаете в процесс восстановления событий своих студентов...
    — У себя в институте я разработала программу посвящения в материал. Мне важно, чтобы меня не только услышали, но и прочувствовали те, кому посчастливилось появиться на свет в более гуманное время.
    — Но Ваши студенты, кроме анализа фильма или написания стихов из предложенных слов (собаки, волосы, зубы, забор, селекция и т. д. — эти слова помещены на стенах в аудиториях, где Яар читает свои лекции), подвигаются и на инсценировку, например, одного дня жизни в концлагере. Вы не боитесь, что игра в драматургию отвлекает от чистоты восприятия материала?
    — Наоборот, в игре нет ничего плохого, это лишь форма восприятия. Она и дает отойти от того ужаса, с которым бы они просто прочитали о муках своих дедов в концлагере. И главное — это цель, которую я преследую: слушатели должны проникнуться.
    — Яар, возможно, время и мудрость позволяет Вам сегодня быть терпимее к событиям прошлого?
    — Ислючено. Я, правда, была в Германии один раз еще в юности в международном лагере студентов. Но я настояла, уж будучи там, на поездке в концлагерь Дахау. И вот у входа в мемориал американская семья расположилась на травке на пикник. Я подошла и хотела им сказать что это некорректно — жрать свои сэндвичи в таком месте. Но потеряла дар речи... и просто вздернула покрывало, на котором они разложили свой обед. А потом села на землю и заплакала...
    У меня в доме вы не найдете ничего немецкого производства. Но это мое, личное... Это я никому не передаю…

Интервью взяла
Людмила Байтальская