2004
июнь
6 (59)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский
ЛЮДИ   СУДЬБЫ

Александр ШЛАЕН, Киев

ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА

    До последнего мгновения никому из них не верилось, что их всех — детей, женщин, стариков — вот так просто поставят к краю обрыва в урочище Песчаном и расстреляют. Убьют только лишь за то, что они, сотни жителей небольшого украинского местечка Любар на Житомирщине, — евреи.
    Едва фашисты в сентябре сорок первого года ворвались в Любар, как комендант города тут же приказал всем евреям собраться возле школы. Окружили солдатами и полицаями и погнали на территорию бывшего монастыря. Выставили охрану, под страхом смерти запретили местным жителям даже приближаться к ним. А ведь многим, прожившим с ними бок о бок долгие годы, хотелось им хоть чем-то помочь. Особенно Гинде Борисовне Кофман-Дехтяр. Ведь в Любаре было трудно, просто невозможно найти человека, который бы не знал, не любил ее. Сколько ее помнили, она несла людям добро.
    Так уж сложилось, что на ее долю выпало немало испытаний. Но ни одно, даже самое горестное и тяжкое, не ожесточило ее. Скорее даже наоборот. Лишь пробуждало еще большее сострадание к людям.
    Совсем девчонкой, когда еще в первую мировую войну через ее местечко потянулись обозы с ранеными, с калеками, она решила стать сестрой милосердия. Для нее в этих словах было заключено все то, что потом стало не просто профессией, но смыслом жизни. Да и можно ли вообще исключить эти слова, это понятие, применительно к человеческой доброте, любви к людям. И девочка из бедной еврейской семьи, хлебнувшей в полной мере все «прелести» черты оседлости, окончила специальные курсы и пошла на фронт.
    А потом, когда свершилась революция и кровопролитие затопило Украину, она добровольно пошла сестрой милосердия в Красную Армию. В той революции ей виделось наивысшее проявление социального милосердия к миллионам обездоленных, угнетенных, загнанных в нищету «черты оседлости». И потом, в 1919 году, когда в Украине разразилась эпидемия тифа, совершенно естественным стало ее появление в отряде добровольцев-медиков, брошенных на ликвидацию этой напасти.
    Голодные, почти без медикаментов, они делали все возможное, а чаще всего и невозможное, чтобы спасти от неминуемой гибели не только жителей небольшого местечка Любар, но и окрестных сел. Беду отвратили. Но когда миновала эта напасть, обрушилась еще более страшная. Гражданская война и эпидемии породили сиротство. И ей суждено было стать матерью сотням обездоленных детей. Там же, в Любаре, вместе со своим будущим мужем Акивой Дехтяром она помогала создавать детский дом для сирот. Но и на этом для неё война не окончилась. Вскоре, в двадцатые годы, в Поволжье разразился жесточайший голод. Стране нужно было спасать свое будущее. Сотни, тысячи детишек были тогда вывезены оттуда в Украину, чтобы спасти их от мучительной голодной смерти. Гинда Борисовна и ее муж берутся за новое дело милосердия — вместе со своими земляками создали для этих детей специальный городок. В нем не просто отхаживали прозрачных от голода детей. Но заботливо учили их грамоте, учили жизни. Ведь для нее здоровье физическое было накрепко связано со здоровьем нравственным, духовным.
    Учителей в ту пору катастрофически не хватало. Ведь в те времена грамотные люди, а особенно в провинциальной глухомани, тем паче «черты оседлости», были наперечет. И она приобретает вторую профессию. Сродни первой. Чтобы ее дети, а их было много, несколько сот, выросли достойными гражданами нового общества. Того общества социальной справедливости, которое ей грезилось, которое ей хотелось построить. С той поры главной её заботой и радостью стали дети, которым она отдавала свое сердце. Дети, свои, единокровные, родные, сын и две дочери, и чужие. Впрочем, такого деления делать у нее и в мыслях не было. Никогда она этого не делала. Все они были ее дети. Родные.
    Школа стала её вторым домом. И каждый свой первый урок с первоклассниками она начинала с пения «Интернационала». Ведь тогда, в первые годы послереволюционной романтики, всем только и чудилась мировая революция, братство всех народов мира. Ей казалось, что именно «Интернационал», понятный трудящимся всех народов, станет для её детей, её учеников, своеобразным языком международного общения. Потом, со временем такие уроки стали для неё школьной традицией. Приобрели уже другой смысл. Ведь под Любаром образовали первый интернациональный колхоз, где трудились люди разных национальностей. Это во многом формировало мировосприятие людей. А детей? Поэтому она считала, что первый, самый первый урок, который останется у ребенка в памяти навсегда, на всю жизнь, нужно начинать с самого главного. Чтобы люди с первых шагов почувствовали себя единой семьей, начинать с того, что будет формировать человека на долгие годы вперед. На всю жизнь.
    Свой первый урок она всегда начинала с «Интернационала». Читала его текст на украинском, еврейском и русском языках. Каждое слово произносила отчетливо, чтобы дети запоминали эти тексты навсегда. Запоминали слова учителя. И пусть в текстах были расхождения, но ведь смысл оставался неизменным.
    Потом пела первоклашкам «Интернационал». Тоже на трех языках. Чтобы они поняли — гимн мирового пролетариата звучит на всех языках одинаково. И пусть разными словами, но выражает идеи, понятные и близкие трудящимся всего мира. Таким же, как их родители. Таким же, какими станут они, когда вырастут и уйдут в самостоятельную жизнь. Детишки брались за руки. Высоко поднимали головы — «Интернационал» нельзя петь с опущенной головой, — учила она. И пели вместе с ней. Она была убеждена, что именно так она научит детей жить с высоко поднятой головой. А это означало для нее не позу, не стать выпрямленной спины, но начало воспитания в ребенке чувства собственного достоинства.
    Школа, по ее убеждению, должна давать ребенку не просто сумму знаний, но формировать его сознание в духе тех принципов, которыми она прониклась за эти годы, впитала в себя и искренне в них верила. И может быть годы спустя, именно поэтому среди ее учеников окажутся известные еврейские писатели — огненно рыжеволосый и вечный непоседа Арон Вергелис и тихий, задумчивый, мечтавший стать художником Ихил Фаликман, чьи произведения будут потом переведены на многие языки мира. Может быть именно поэтому среди ее учеников окажется ясноглазый столяр-умелец, один из первостроителей Биробиджана, а потом организатор побега с Бабьего Яра заключенных Сырецкого концлагеря в Киеве Яков Капер. И может быть именно поэтому, много лет спустя, уже в наши дни, немало выживших люберчан с гордостью будут называть себя ее учениками.
    Она искренне верила в социалистические идеи. И даже тогда, когда по грязному навету в тридцатые годы был арестован её муж Акива Дехтяр, не отринула от себя этой веры.
    На её долю выпало немало испытаний. Что поделать, так уж сложилась её жизнь. Но всегда она делала все возможное, чтобы достойно выйти из любого сложного положения. Не предавать себя. Не предавать людей. Люди для неё всегда были главным. Этому же она учила своих детей, Бориса, или, как его в семье называли, Люсика. Сейчас он был далеко, в действующей армии, на фронте. Войну встретил на границе. Ему повезет. Он выживет. И станет известным конструктором на нижегородском автозаводе. И дочек, Лару и Майю — они сейчас были рядом с ней.
    Сейчас ей предстояло пройти последнее в ее жизни испытание. И она должна была это сделать с честью, с достоинством. Обязана была. И не только сама, но помочь своим ученикам, которые были рядом с ней. А ведь почти половина Любара была её учениками. Да и в самом городе самое высокое и почетное звание было учитель. Он учил людей жизни. Как раньше ребе или священник. Вот и сейчас, в эти страшные минуты рядом с ней, в окружении вооруженных немецких солдат и полицаев, было немало тех, кого она научила писать первые в жизни буквы. Складывать их в слова. В первые слова «Букваря» тех лет: «Мы не рабы».
    Люди, измученные страхом неизвестности, жались к ней. Смотрели на нее. Ждали, что скажет она, их первый учитель. Слову учителя, своего учителя, они привыкли верить. Она их никогда не обманывала. Ждали этих слов и её дочери. Она это понимала. Но слов утешения не было. Не находила. Не приходили впервые в жизни.
    Потом собралась с силами, понимая безвыходность положения, и сказала по привычке тихим голосом: «Дети, — ведь они для нее всегда оставались детьми, ее детьми, — если нам всем суждено погибнуть, найдите в себе силы не просить милости, не унижаться, не просить пощады... Найдите в себе силы выше поднять головы... Делайте как я... Хорошо?..»
    Она была матерью. Рядом с ней были ее дочери Лара и Майя. Она была учителем. Рядом с ней были ее ученики. И ей хотелось жизни для всех её детей. Но она понимала, что наивысшее милосердие сейчас в том, чтобы чувство собственного достоинства, которое она воспитывала в каждом, не покинуло их. Большего ничего она сейчас сделать не могла. Да и могли ли вообще какие-либо слова помочь им в преддверии неминуемой гибели. Впрочем, смотря какие слова…
    Заря только занималась. Они стояли у самой кромки. Фашисты изготовились к стрельбе. Ждали команды.
    Она не проронила ни слезинки. Не прижала в испуге к себе дочерей, а крепко взяла их за руки. Дочки повторили её действия и протянули руки стоящим рядом. Те тем, кто стоял рядом. Так все они мгновенно, накрепко взявшись за руки, с высоко поднятыми головами стали единым целым. Так, как они это делали на своем первом уроке в первом классе. Что они могли противопоставить нацеленным на них пулеметам и автоматам? Что могла сделать эта невысокая женщина с рано поседевшей головой? Разве что только... А вдруг среди тех, кто изготовился к стрельбе по ним, все же есть вчерашние рабочие, которые поймут международный язык «Интернационала». И, может быть, в последний момент у них дрогнет рука. Кто теперь знает, о чем она думала в эти быстротечные минуты. Можно только догадываться...
    И Гинда Борисовна запела «Интернационал».
    С этого движения — крепко взяться за руки, выше поднять голову — «Интернационал» нельзя петь с опущенной головой — так учила, начинала она их первый в жизни урок. Со слов «Вставай проклятьем заклейменный...» начиналась их взрослая жизнь. Вот так, как каждое первое сентября из года в год, с высоко поднятой головой, крепко взявшись за руки. Урок продолжался...
    На какое-то мгновение палачи замерли, оцепенели. Они ожидали чего угодно, но только не этого. Перед ними, перед лицом смерти стояли не парализованные страхом обреченные люди. Никто не падал на колени, вымаливая пощады. Никто не бился в истерике, униженно вымаливая жизнь. Стояли люди, и с гордо поднятыми головами пели, крепко взявшись за руки, «Интернационал». Пели то, пели так, как им, убийцам, было ненавистно.
    Фашисты видели, кто запел первым. И первые же очереди были направлены в неё, в учителя.
    Её убили первой. Но заглушить «Интернационал» выстрелы не смогли. Он замолк с последним человеком, замертво рухнувшим в глубины урочища. Ведь рядом с учителем, Гиндой Борисовной Кофман-Дехтяр стояли ее дети, ее ученики. Все они помнили свой первый урок в первом классе. Разве такое забывается — первый урок в первом классе.


Специально для «Дайджест•Е»