2005
июнь
6 (71)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский
ПАМЯТЬ

Суламифь Файн, Петах-Тиква, Израиль

ВОЗВРАЩАЯСЬ ПАМЯТЬЮ

      22 июня 1941 года был жарким и солнечным днем, а помнятся почему-то низкие тучи, серый-серый беспросветный день… Утром мама вернулась из магазина в растерянности — в городе непонятная суета, хватают соль, спички, крупу. (Позже, возвращаясь к этому явлению, люди предполагали, что некоторые, поймав по приемнику зарубежную станцию, уже знали о случившемся и спешили на всякий случай запастись необходимым). В полдень прозвучала речь В. Молотова, озвученная Юрием Левитаном.
      У соседской девушки был друг — командир заставы у польской границы, и мы с ней помчались на телеграф. Столпотворение не описать, но самое интересное, что телеграммы принимали во все пункты.
      Вечером начался ливень, затопивший Сумскую. Так что никаких щелей в этот вечер рыть не могли (как описывают некоторые), еще и потому, что растерянность была 100-процентная. Никаких распоряжений из Москвы не поступало, проявлять инициативу, т. е. панику, было чревато, да и кто мог предположить, что мы не «будем бить врага на его территории».
    В Харькове гастролировал ГОСЕТ.
      22 июня 1941 года в театре им. Шевченко мы смотрели «Блуждающие звезды». Зал был почти пуст. А те зрители, что пришли, старались объясниться и оправдаться, почему пришли, и с трудом следили за происходящим на сцене, нетерпеливо дожидаясь антракта, чтобы выбежать в фойе и узнать последние новости, уверенные, что бомбят Берлин, что наши войска перешли государственную границу и ведут наступательные бои. Возвращались растерянные и подавленные…
      Дома нас встретила мама с расширенными от испуга глазами — она слышала по приемнику румынскую станцию с призывом поддержать Германию, всячески вредить Советам и расправляться с евреями. Мы сдали приемник по первому требованию (ЭКЛ-34, где-то хранится квитанция).
      Мы жили на улице им. Лаврентия Берия, 28. Теперь это — Кооперативная, 22. (Об этом доме, дворе, улице — тогда Рыбной, 28 — написал И. Меттер в повестях «Катя» и «Пятый угол»). Эта улица была кратчайшим путем на Леваду, ставшую главной ж /д магистралью.
      С 22 июня мама не ложилась в постель — она дремала на подоконнике — ей казалось, что так она предохранит меня от неожиданностей. Папа все время был в разъездах по эвакуации имущества из прифронтовой полосы; сколько впечатлений он привозил…
      По нашей дороге все время тянулась на вокзал цепочка мобилизованных в штатской одежде с вещмешками, а однажды мама меня позвала к окну: по мостовой стройными рядами в новом обмундировании шагали под оркестр красавцы-юноши, и у каждого была розочка в руках. Потом, когда пошли тревожные сообщения с фронтов, мы часто вспоминали этих мальчиков. Через много лет мне довелось прочитать об этом шествии, кажется, у О. Гончара. Может быть, и он был в том строю? Мне снова вспомнились эти мальчики, когда в Израиле в Доме Оле представители посольства Беларуси вручали ветеранам медаль «60 лет освобождения Беларуси». Прости меня, Б-же, — тяжелое зрелище: кто пришел, опираясь на палку, кого вели, поддерживая с двух сторон, старые, немощные... А ведь это они держали шаг на параде в мае 1941 года, в июле приписывали себе годы, чтобы попасть на фронт, а в 45-м чубатые, бравые, сильные возвращались с фронта восстанавливать народное хозяйство, строить новую счастливую жизнь…
      Очень скоро появились первые беглецы. Они ехали на грузовиках и, что меня шокировало, играли в карты. Мама обратила мое внимание на голубые околышки на фуражках мужчин — служба НКВД. Из Харькова они тоже уезжали одними из первых и в пассажирских вагонах, а не в товарных, как все прочие.
      Беженцы появились чуть позже. Они ехали на подводах, чаще тащили тележки, т. к. на переправах лошадей отбирали. Сколько их по этой причине застряло!..

 

Вся эта жизнь на маленьком возке.
Плетутся медленные дроги
По нескончаемой тоске
В закат уткнувшейся дороги.

Воловий стон и скрип колес,
Но не могу людей обидеть:
Я не заметил горьких слез,
Мешающих дорогу видеть.

Но сжавши зубы, стиснув рот,
Навстречу горю и обидам
Они упрямо шли вперед
С таким невозмутимым видом,

Как будто впереди горя,
Еще не видимая многим,
Ждала их светлая заря,
А не закат в конце дороги.

      Стихи Иосифа Уткина пишу по памяти.
      Одни говорят, что эвакуация из Харькова началась в августе, другие утверждают, что немцы вошли в Харьков 24 октября (по-моему, 26-го), и поэтому все желающие могли уехать (а то и просто уйти). Как?! В том-то и трагедия, что из Харькова не была объявлена эвакуация. Да, руководители крупных предприятий, материально ответственные, стремились вывезти оборудование, они получили распоряжения из наркоматов, так сказать, полномочия. Не в августе, а в июле перебазировался (словечко из того времени) крупный трест в Новосибирск, а за ним стали собираться другие предприятия. Мелкие же конторы и артели были просто распущены, а их работникам ни пропусков, ни разрешений на выезд не давали. Да и заслоны стояли на выезде из Харькова. Вот почему переполнен Дробицкий Яр еврейскими костями.
      Впервые Харьков бомбили вечером 3 сентября 1941 г. (налетов было много и до этого). Первая бомба упала на проспекте Сталина (Московский проспект), но не там, где сейчас ТЭП, а напротив. Там жила моя подруга Нина Ингалычева. У входа висела табличка зубного врача. Все жильцы успели укрыться, и только та, которая всем помогала укрыться, себя спасти не успела — бомба накрыла ее между этажами. Это были первые похороны жертвы из мирного населения и потому грандиозные. (Когда хоронили умерших от ран — имеется в виду самые первые и в высоких чинах, — то пешеходов заставляли укрываться, чтобы не видели. И когда разгружали санитарные машины с ранеными, тоже не разрешали смотреть). Две другие бомбы упали на лютеранское кладбище. Погибли прогуливающиеся там раненый и медсестра из госпиталя «Гиганта».
      А теплый тихий июльский вечер был очень тревожным, потому что был налет на Москву и впервые замолчала радиостанция им. Коминтерна.
      В то лето совершенно изумительно светила луна. И были удивительно прозрачные вечера. Служба ПВО запретила носить белые одежды, т. к. они просматривались с высоты...

      А осень в 1941 году была очень ранняя и холодная  — 24 сентября уже сеял мелкий снежок. Мы уезжали на рассвете 1октября, когда официально объявили о сдаче Полтавы. Погрузили вещички на тачку — «вся жизнь на маленьком возке» — и пошли по дороге тоски и лишений. Мокрый снег лежал по щиколотку. Дело в том. Что моего отца агронома-шелковода в мае направили на работу в Среднюю Азию, а семье разрешили выехать вг. Энгельс.
      Посадку в эшелон не описать. В товарном вагоне, куда мы еле-еле втиснулись, было 56 человек, включая двухмесячного ребенка. Ни нар, ни туалета, ни умывальника — ничего не было. Все пути были загажены, т.к. люди боялись отойти от вагонов, чтобы не отстать — ведь стоянки не объявлялись. О трагедиях, разыгравшихся в пути, писать не берусь.
      7 ноября в предутренних сумерках мы подъезжали к Ташкенту. Город нас встретил каким-то уютом довоенной жизни — обволакивающим теплом. Запахом яблок, слышалось пение — встречали праздник. Готова присягнуть, что было море огней, но этого не было на самом деле — в Ташкенте в этот период из-за конфликтов с Ираном была светомаскировка, вскоре ее отметили. Вскоре мы с Ташкентом простились, отправившись к месту работы отца в г. Ош Киргизской ССР.