2005
август
8 (73)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский
КСЕНОФОБИИ  –   НЕТ
Олег Коваль, Харьков

Стереотипы и литературная эстетика скинхедовской юдофобии

     Мы привыкли к тому, что те, кто называет себя скинхедами, не знает категории Нейтрального по отношению к евреям и еврейскому миру в целом. Их лингвистические и жизненные привычки отражают откровенно негативное отношение к homo judaeus и агрессивную этнонациональную практику, на деле являющуюся практикой эмоционального всплес­ка мужской, мальчишечьей силы. Такая практика и такие привычки легко поддаются учету и констатации, но требует и своеобразного уточнения своих оснований. Не смотрит ли на еврея глаз скинхеда, по словам Ролана Барта, «с детским любопытством человека, который купил себе какую-то механическую вещицу и неустанно забавляется ее щелканьем»? И не состоит ли в этом бесконечном и упорном прокручивании одного и того же механизма содержание нетерпимого настроения ко всему «чужому», когда пытаются утвердить свою сексуальность, подростковую социализацию, свой язык и свою норму поведения? Почему у экспансивных юношей идея социального и политического возвышения переплетена с идеей нетерпимости ко всему еврейскому?
     Скиновская юдофобия замешана на специфическом идеологическом наваре. Юдофобия фашистской молодежи — всегда первостепенные симптомы ритуализированных чувств и телесных эмоций, всегда в чем-то практика воображаемого нестерпимого «иного» — еврея, кавказца, чеченца, цыгана, армянина. Еврей чаще всего начинает и замыкает эту цепочку, становясь своеобразным центром сознания, не знающего политкорректности. В юдофобском интонировании скинхедовского дискурса отражено универсальное представление о Другом как о Чужом и Чуждом.
     Испытывая подозрительность по отношению к еврейскому интеллектуальному миру, воспитав в себе фашистский культ мужественности и образцового тела, скинхед держит себя в состоянии вечного отражении атаки фантазируемого врага, постоянно ощущая себя осажденным и окруженным инонацио­нальными чужими. При этом он всегда коммуникативно активен — ищет аудиторию, безошибочно считывающую его политические знаки и всегда с информационной жадностью реагирующую на все его поступки ради самого поступка. «Лучший способ сосредоточить аудиторию на заговоре — использовать пружины ксенофобии. Однако годится и заговор внутренний, для этого хорошо подходят евреи, потому что они одновременно как бы внутри и как бы вне», — пишет по этому поводу Умберто Эко в эссе «Вечный фашизм» («Пять эссе на темы этики», М., 2000, С. 72).
     Желание действия ради действия не обращает внимание на объект. Воинственная юношеская гипермужественность нуждается в самой метафоре переноса желания расовой чистоты с объекта на объект, желания, которое само по себе укладывается в рамки противопоставлений мужского и женского, активного и пассивного, обладающего и обладаемого. Норма антагонистичности и эстетика гиперсексуальности не знает исключений из противопоставления и прочно удерживает все языковые манифестации этого противопоставления: «...был у меня знакомый еврей — темненький, с умными глазами, доказывая в дружеском застолье, что не еврей, приводил такой аргумент. Ему, дескать, в РНЕ анализ крови делали, так по анализу он — русский. Бьют, как известно, не по паспорту и не по анализу, … что же до паспорта, так одна моя подруга во время недавней переписи просила, чтобы ее записали россиянкой еврейского происхождения. Еврейка? Россиянка еврейского происхождения! Ну хорошо, сказали труженики переписи, перепишем — украинка!» (Е.Лесин), ср. также у Е.Харитонова: «... и с жидами легче было сходиться на почве того, что не будут с тобой прямо и грубо, не поставят в неловкое положение, где необходимо ударить в ответ на прямоту. Но пропасть между нами была сразу из-за их любви к науке и здравого розовощекого живучего жидовского смысла».
     Воистину — всегдашняя установка на определенный образ врага, выпестованный в недрах фашистской идеологии, заставляет скинхедовский дискурс выбирать прямой тип говорения и о своих привычках, и о еврейском в их применении.

     Манифестарность этнических стереотипов сознания и аномальных практик жизни, в которых противопоставленность «мы, скины» — «они, евреи», задана принципиально: «о, мы так нежны друг с другом и так неумолимо жестоки со всем остальным мудачьем, достойным только своего животного страха, своего психоза, своей истерии, но это они маньяки, мутанты и зомби, а мы хладнокровные супермужчины, просветленные как боги, которым не нужны больше эмоции и слова, только поступки» (Я.Могутин), не избегает она и скрытых форм послания собщений, например, анаграмм, направленных на заранее выбранный образ врага (еврей), ср. «Я помню серый, серый свитер!». Манифест скина это речь, в которой никакого объекта и смысла как бы и нет; несмотря на свои жестокие контуры и силу своих повторов, это мир расплывчатых образов, стремящихся стать фетишем и знаками психологического обостренного нюанса: «фашизм — это явление сексуальное и физиологическое, из того же разряда, что и садомазохизм, онанизм или гомосексуализм.... В манифесте любого … говорится, что лучше е...ть евреев, чем убивать. У меня эстетический взгляд на вещи, а не идеологический... фашистский антураж и фашистская символика меня очень возбуждает, я кончаю на свастику» (Я. Могутин, Роман с немцем), но это в большей мере и попытка решить на основе еврейских стереотипов собственные эстетические задачи, как это бывало не раз в рамках нацио­налистически настроенных движений, достаточно вспомнить хотя бы Лени Рифеншталь и Маринетти. Эстетика здесь, если и есть, то вся она утопает в метафорических фантомах неомифологизма и «новой космологии»: «Гитлер гонит в небесах — настигает евреев» и, вместе с тем, в нем содержится почти стерильная антиеврейская топика нетерпимого, которая распыляется и ускользает из сознания самого манифестанта — «проходят евреи, еврейский остров плывет, оставляя дымящиеся трещины в океане» (Дм. Волчек в романе «93»).
     Глаз скинхеда не видит еврея как такового, не знает homo judaeus в целом, но ищет объект приложения своей силы, жертвой которой, в конечном итоге становится он сам.

Специально для «Дайджест Е»