2006
август
10 (87)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

ПРЕМЬЕРЫ

Александра Свиридова, Нью-Йорк

МЕДИТАЦИЯ НА ФОНЕ
ПОГАСШЕГО ЭКРАНА
«KZ» — так называется фильм английского режиссера
Рекса Блумштейна, вы его не увидите — фестиваль
правозащитного кино закончился,
а прокатчики вряд ли возьмут эту ленту...


Рекс Блумштейн

     Полтора часа на экране красивый маленький старинный городок. Ка­менные дома позднего Средневе­ковья, помесь холодной Скандинавии — снаружи и неожиданная фривольность внутреннего дворика в итальянском сти­ле... Горы, зеленые леса, луга... Австрия. Красивый автобус по красивой дороге бесшумно поднимает туристов в гору и останавливается перед чистой красивой каменной стеной. Приехали...
     — Маутхаузен! — бодро объявляет экс­курсовод.
     Это и есть «KZ» — концентрационный лагерь в переводе.
     — Налево — в туалет, направо — можно попить воды...
     И — начинается экскурсия. Полтора ча­са по-честному камера проходит из поме­щения в помещение путем узника. От первого плаца — через санобработку, где брили наголо, мыли и переодевали, че­рез бараки, где спали на хорошо остру­ганных крепко построенных на века на­рах, до маленькой газовой камеры и такого же маленького, очень камерного крематория. Крохотулечки-печки. С боль­шим трудом туда набивали много трупов, когда к концу войны стекались в Маутха­узен эшелоны со всей Европы.
     И последний кадр — смотритель музея пробегает пустыми помещениями, пок­рикивая, что закрываем, дескать... И закрывает... Какие-то двери в одном ба­раке, окна — в другом. И перед тем, как щелкнуть последним выключателем и по­гасить свет, поднимает палец, приклады­вает к губам, призывая съемочную груп­пу замереть и... слышны шорохи, шаги, стоны — то ли ветра, то ли недобитого че­ловека...
     — Вот оно! — шепотом говорит он и фильм кончается.
     Он рассказывает, этот мужик, где-то в середине, что он слышит шаги... Что оби­татели лагеря — все здесь. Они его не по­кинули... И поднимает палец к небу, выхо­дя из корпуса... Небо чистое, голубое... Вокруг зеленые поля, в которых крови столько, что трава должна вырастать не зеленой, а красной. И показывает: нет птиц. В этой части неба — над Маутхаузеном — более 60 лет не летают птицы, не вьют гнезда.
     Хороший был бы фильм-экскурсия, ка­ких немало. Ан не случилось... Режиссер сделал шаг в сторону: постучал в двери живущих по соседству с лагерем людей. И очень деликатно спросил, как им тут живется... У молодых — как живется им в старом доме, где жили эсэсовцы, служив­шие в лагере... У старых — трех женщин, которые были замужем за этими самыми эсэсовцами... Молодые пожали плечами: чего особенного? Жили люди... С детьми, женами... Ходили на работу... Они ж нико­го не убивали и не пытали у себя в доме... Хотя тут же молодой хозяин старого дома пошутил, что смешно звучит, когда требу­ешь установить у себя в доме газовую печку... А старуха глаза мечтательно за­катила, когда вспомнила свою свадьбу... Какие красивые все были — офицеры — на ее свадьбе. И какое счастье было иметь работу в Маутхаузене... Потому что муж ее — бедный мальчик — пошел на фронт, ранило его, вернулся с фронта, а време­на тяжелые были: совсем нет работы... А тут еще и жениться пора пришла... И так кстати работа подвернулась: прямо че­рез дорогу... Платили хорошо, свадьбу за­катили на славу.
     Одно плохо — все старики вспоминают — отвратительный запах от этой печки... День и ночь ведь палили этих поганых людей. Без остановки!
     — Да-а-а-а... — вторит другая старушка. — Вонища — это да, но когда однажды все эти горы свалили прямо перед воротами лагеря — зрелище было еще более отвра­тительное, чем запах...
    — Горы трупов? — уточняет режиссер.
    — Да нет! Они еще живые были... И эта гора вся шевелилась... И мальчики ходи­ли и стреляли, стреляли...
     Добивали тех, кто еще шевелился. А потом уж кидали тушу на тушу и затаски­вали в лагерь... А там — в печку...
     — О Господи-Господи-Господи... — закан­чивает старуха.
     Встык режиссер монтирует чис­тень­ко­го молодого священника, который служит тут же — в городке.
     — Вас никогда не спрашивают прихо­жане, где был Б-г, когда все это твори­лось в Маутхаузене?
     — Нет. Но я сам задавал себе этот во­п­рос...
     — И что?
     — Ответа нет... А спрашивать — не спра­шивают...
     Съемочная группа проходит по улоч­кам сегодняшнего дня.
     Море туристов со всего света. Город цветет и живет туризмом. Подле лагеря — старая таверна. Та самая, где отдыхали господа офицеры... Так же стоит бочонок пива и сидра, так же грохочут пивные кружки, так же крепкие молодые люди поют старые песни и танцуют те самые танцы, которые принято было танцевать веками в этих горах, в этом прекрасном благословенном краю... И национальные костюмы напоминают слово БАВАРИЯ. И туристы, устав от экскурсии в Маутхаузе­не, от-ды-ы-ха-ают...
     Почему в Бабьем Яре до сих пор нет шинка, где бы исполнялись любимые пес­ни украинских полицаев? Только Канада и Чикаго, поди, и хранят эту великую куль­туру... Поехали бы — по обмену опытом — глядишь, Киев бы расцвел от туризма. Россия распевает блатные песни — про­дукт творчества зэков. А пора бы занять­ся песнями вохры... А то только слухами питаемся, что Хрущев Сталину на гармош­ке играл, а Политбюро отплясывало полечку... Кроме Ельцина и его «Калинки», ничего достоверно про досуг надзирате­лей неизвестно. Макаревич вполне мог бы спросить, пока сидел на концерте Маккартни, что они там поют — за стенами Кремля, Лубянки... Что танцуют...
     Пересказывать больше не буду. Вооб­ще — пишу только для того, чтоб вы узна­ли, что есть такое в природе — этот город, этот лагерь. Там люди живут, работают... Любят свою родину, гордятся ею. Тоскуют по старым временам...
     Старики к небу молитвенно воздевают глаза и простанывают, как замечательно было, когда придумали Гитлерюгенд:
     — Порядок был, форма красивая, каж­дый день чему-то новому учили... Главный наставник был — стрелок... Охотник. И де­тей учил охотиться...
     — А работал где?
     — А начальником лагеря...
     ...А в музее показывают, что на фор­мочке узника ставили жирную яркую точ­ку — спереди — на сердце и сзади — на спи­не... Чтоб целиться легче было...
     Точка — это в дополнение к треугольни­ку. Красный — коммунистам, розовый — го­мосексуалистам... Желтый — еврей... Чер­ный — деклассированные элементы: прос­титутки, бездомные, пьянь всякая... Са­мый страшный тре­угольничек — розовый с желтой каемочкой, что означает еврей-гомосексуалист.
     — С таким значком до вечера не дожи­вали, — объясняет экскурсовод. — Макси­мум два часа можно было прожить.
    Все, больше не пересказываю...
    Этот фильм хорошо бы посмотреть. Всем — старым и молодым. Хорошо бы — на фестивальном просмотре. Когда автор — немолодой мужчина из Англии — стоит на сцене и предлагает задавать ему вопро­сы. И его спрашивают, как давно работа­ет музей, а он не знает. И из зала женщи­на — молодая, симпатичная, подсказыва­ет с хорошим акцентом, что всего 20 лет...


Кадр их фидьма «KZ»

     — Вы уверены? — уточняет автор.
     — Да, я оттуда. Из Маутхаузена... И в зале — тишина.
     — Ну, и как вам кино? — спрашивает в тишине автор со сцены.
    Она неопределенно поводит в воздухе рукой... А мужчина рядом с ней тоже тя­нет руку. И кричит с места, что он — узник этого лагеря. И режиссер со сцены гово­рит, что он решил не показывать узников, чтоб не делать еще один фильм об узни­ках, о Холокосте, о прошлом. Ему инте­ресно настоящее... А узник ему отвечает с места, что слово «Маутхаузен» — не толь­ко название городка или того единствен­ного лагеря, который снят. Что это архи­пелаг — система лагерей, в которую вхо­дили лагеря поменьше...
     — Да-да, — соглашается режиссер. Дес­кать, знаю, и что из этого?..
     — А то, — говорит узник, — что все осталь­ные лагеря уничтожены — следов нет, а те жалкие памятники, которые успели пос­тавить выжившие узники, — тоже уничто­жены, и следов не найти...
     И опять в зале тишина. Нарушает ее возмущенная женщина — она тоже узник нацистского лагеря:
     — Ваши экскурсоводы очень агрессив­ны. Почему вы выбрали их в рассказчи­ки?
     Экскурсоводы в фильме — молодень­кие мрачные мальчики, очень подробно пересказывают детали пыток — так, чтобы веселые дети из Америки прониклись ужасом понимания. Например, мальчик мальчику говорит:
     — Ты понимаешь, что это значит, что те­бя бреют ВСЕГО? Это не только голову, а еще подмышками, лобок... И лезвия — ту­пые, и ты голый, униженный и замерз­ший. Дрожишь от холода, и бритва тебя режет... Ты весь в крови... И опасность заражения... А потом тебя гонят в душ... Тебя лишают не просто волос — тебя лиша­ют твоей индивидуальности!.. Ты не узна­ешь себя в зеркале в таком виде! Но зер­кала нет...
     — Я с вами не согласен, — отвечает жен­щине автор. — Плюс — я не выбирал. Я сни­мал то, что есть...
    И тянет руку еще одна женщина:
    — Я тоже не согласна! По-моему, очень хорошие экскурсоводы. Я была в Освен­циме... Два раза... Там экскурсоводы — старики, и это не так интересно, как ваши молодые...
     — Оба раза были старики? — уточняет кто-то.
     — Нет, на экскурсии я была один раз. В другой раз я была в Освенциме узни­ком...
     И опять — провал тишины в просмотро­вом зале в центре Нью-Йорка.
     Мальчики-экскурсоводы — отдельная бомба фильма. К ней сам автор был не готов, потому она даже не взрывается на экране. Ты уносишь ее в голове, и там она будет долго разлетаться, дробя осколками череп изнутри. Но при условии, если вы хоть что-то знаете о Маутхаузене...
    — Вы почему выбрали здесь работать экскурсоводами? — в конце спросил ав­тор у мальчиков. Их пять человек. Тон­кие, юные...
    — Чтобы не служить в армии.
    — А ты?..
    Все пятеро одинаково кивают.
    — А почему ты не хочешь служить в ар­мии?
    — Потому что дед мне всегда с гор­достью говорил, как хорошо служить в армии... Что армия делает тебя мужи­ком... Ты учишься с гордостью носить форму, защищать свою страну...
     — Твой дед служил?
     — Да. Он был офицером. Служил в СС. И остальные мальчики кивают: они все — из таких же семей. Их деды — офице­ры СС.
    Добавить нечего. Хотя...
    Режиссер снимает на экскурсии сегод­няшних солдат Германии. Офицер стоит перед ними и говорит, что защищать де­мократию следует хотя бы потому, что ес­ли не демократия, то тоталитаризм, дик­татура и — фашизм... Не защитишь демок­ратию сегодня — будешь служить в таком лагере завтра... Охранником или узни­ком...
     Хороший эпизод. Плохих эпизодов в фильме нет.
     Есть один — не снятый.
     И я долго стояла подле режиссера, прислушиваясь к себе, — задам или не за­дам ему вопрос...
     Не сложилось. А вопрос был простой: почему не указал дату возникновения ла­геря и цифру первых погибших? ДО ВОЙ­НЫ?
     Маутхаузен построен был раньше всех лагерей — в 1938 году. Построен любовно и надежно — своими для своих. Туда нем­цы сгоняли немцев. Тех самых, помечен­ных треугольничками: красными — комму­нистов, розовыми — гомосексуалистов. Асоциальных немцев. Но самое главное — немцев, уклоняющихся от воинской по­винности. Молодых мальчиков, которые не хотели служить в немецкой армии де­мократическим путем избранного Адоль­фа Гитлера. Не хотели быть членами еди­ной прекрасной партии, не хотели участ­вовать в новой прекрасной программе возрождения своей родины, когда новый вождь предлагал прекрасные простые и понятные ценности: «Германия — для нем­цев», арийцы — лучшая нация... И огром­ные деньги бросал на повышение рожда­емости: за каждого нового арийца пар­тия обещала коляску-кроватку и ощути­мое денежное пособие... А эти мерзавцы не разделяли прекрасную программу партии.
     Десятки тысяч немцев — точную цифру установить трудно — были убиты в Маутхаузене немцами. После чего всякое раз­номыслие в стране прекратилось: все пошли в партию, в армию и — на войну. Всего год понадобился. И один хороший лагерь. Где надзирателями — «капо» — страна поставила уголовников... Немцы выложили его из камня на века. Каждый камень — весом в 50-60 килограмм — уз­ник втащил на гору на своих плечах. Та­кие себе полу-Сизифы, потому что вта­щить камень на гору удалось, но ни он с горы не скатился, ни сам Сизиф к подно­жию не сошел: все полегли на горе. Кра­сивой, зеленой, лесистой... Только без птиц в небе...
     Не хватило мне в этом фильме одной строки в начале — в которой было бы именно это, — что этот лагерь построили немцы для немцев, и уничтожили там 60 тысяч молодых людей, не желавших слу­жить в армии Гитлера. Тогда бы эти маль­чики-экскурсоводы, которые не хотят слу­жить в армии 70 лет спустя, стреляли бы посильнее... Сами пришли в Маутхаузен! Большие молодцы. Жаль только, деды ими недовольны...


Кадр их фидьма «KZ»

     Вот такое кино. Такая история. Как бы не про меня. Про других людей... Хотя, если вдуматься... Я верю в единый обще­человеческий опыт. Верю в то, что мы все — фрагменты единого непостижимого Создателя, храм которому — наше смерт­ное тело, обитель нашей же бессмерт­ной души. Верю в то, что колокол всегда звонит по мне. И только ограниченность и слепота не позволяют сразу разгля­деть, что я смот­рела кино про себя. Моя мама была в Маутхаузене. Ее чудовищ­ный опыт течет в моих венах. Ее убили там. Я родилась потом — из ее пепла. И жизнь ушла на то, чтоб разгрести его внутри.
     — Есть кто-нибудь, кто может прочитать кадиш? — кричит израильтянка в толпу в крематории, установив поминальную свечу прямо внутри печки. — Есть здесь кто-нибудь?
     Нет никого. Есть экскурсовод. Верги­лий этого не-Дантова ада. Он молчит. А когда истекает время молчания, показы­вает, что на стене крематория — сегодня! — кто-то из посетителей нацарапал свасти­ку... Все — здесь. Здесь и сейчас. Вирус жив. Чума, холера? Что это?! Как они смогли — великая нация, родина Гете, Шиллера, Гейне?..
     Отвечаю: легко. Я выхожу на улицу. Красивый вечерний Нью-Йорк... Сияю­щий огнями Линкольн-центр... А делаешь шаг в сторону — и вся эта шваль окружает тебя: вонючие бездомные, попрошайки, проститутки в кустах, наркоманы и тор­говцы наркотиками... Я уж не буду об этих радужных флагах, которыми увешано все вокруг Линкольн-центра: «Приветствуем гей-прайд-парад!» Как же я их всех нена­вижу!.. Кто-нибудь может их куда-нибудь убрать, чтоб не воняло мочой метро, чтоб не вычесывали они своих вшей посреди вагона?!
     Знаю ответ: может. Даже убрал однаж­ды. Чисто было в Германии. Очень чисто. Так же чисто, как сегодня в Маутхаузене: вылизанное подворье, аккуратно рас­черченные квадратики клумб. Все побри­тые, помытые, ходят строем...
     Жаль только — птицы не поют... Скоро уж семьдесят лет как...
     P.S. Мать Тереза на вопрос, что было самым сложным в ее жизни монахини, ответила не задумываясь: «Найти внутри себя Гитлера и преодолеть его».