2007
сентябрь
9 (98)

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку —
Каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

НАЧИНАЕМ ГОД 5768-й

    На пороге нового 5768 года каждый из нас, оглядываясь на год уходящий, подводит его итоги и принимает решения на будущее. Мы оцениваем свои поступки и свои дела. Может так случиться, что чаша весов недостатков перевесит чашу наших добрых дел. Не надо предаваться отчаянию. Каждый должен сознавать, что добрые дела непреходящи. Как сказал Любавический Ребе, «истина и внутренний смысл все равно состоят в том, что каждый год, каждый день и каждое мгновение добро в мире становится все сильнее, так как с каждым мгновением прибавляется добрых дел. И даже когда внешне зло увеличивает свой вес, это лишь на время. В конце концов, добро перевесит, и от зла не останется и следа»…

СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРЫЕ ДЕЛА
ДОБРЫЕ РЕШЕНИЯ, ПРИНЯТЫЕ
В РОШ-АШАНА, ВЛИЯЮТ НА ТО,
КАКИМ БУДЕТ ДЛЯ ВАС ВЕСЬ НАСТУПАЮЩИЙ ГОД.
РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ «ДАЙДЖЕСТ · Е»
ПОЗДРАВЛЯЕТ ВСЕХ С 5768 ГОДОМ!
МЫ ЖЕЛАЕМ КАЖДОМУ ИЗ ВАС
«ЛЕШАНА ТОВА ТИКАТЕВУ ВЕТЕХАТЕМУ»
«ДА БУДЕТЕ ВЫ ЗАПИСАНЫ ДЛЯ ДОБРОГО ГОДА,
И ДА БУДЕТ ЭТА ЗАПИСЬ СКРЕПЛЕНА ПЕЧАТЬЮ»


29 СЕНТЯБРЯ - ДЕНЬ ПАМЯТИ ТРАГЕДИИ БАБЬЕГО ЯРА

    Бабий Яр, где во время немецкой оккупации Киева в 1941 году было расстреляно все еврейское население, стал в мире символом трагедии евреев Украины, на территории которой нацисты и их пособники оставили тысячи таких «бабьих яров», больших и малых. Мы никогда не забудем, мы сделаем все возможное, чтобы не повторилась трагедия. Никогда больше.

                              *  *  *
                                                 Яну Табачнику

Померла музика в свiтi бiлiм...
Тихенько дзвенить коваль чи зброяр.
A вcix музикантiв давно убили
I, мертвих, покидали в Бабин Яр.
Зростаються болi багаторiчнi,
Bci лиха пророщено з iнших лих...
Сирiтства роялiв не менш трагiчнi,
Анiж сирiтства дiтей малих.
Мовчання, загуслi в життєвiм вирi,
Стають гiркими, немов полин.
... Старi роялi мовчать, як звiрi,
Що раптом втрапили у полон.
В роялiв iз пам’ятей час не витре
Акорди розстрiляних лихолiть.
В акордеонних мiхах повiтря
Навiчно музикою болить.
В концертних залах старi колони
Лелiють у лунах безсмертний звук,
I астматичнi акордеони
Повiльно звикають до iнших рук.
Ледь чутно оркестри бринять примарнi,
I вголос, мелодiями зла,
Видзвонюють телефони й зброярнi
Над Яром, де музика залягла.
Над Яром, що у собi ховає
Мелодiї, виснаженi вiд ран.
А я чекаю, коли заграє
Акордеон чи малий орган,
Чи, може, рояль, чи маленька скрипка
Про перемогу над смертю й злом
I в тишi хтось заспiває хрипко
Тисячолiтнiй святий псалом...

                                                 Виталий Коротич


ШАГ  В  ИСТОРИЮ
Лариса Воловик

    В мае была на конференции во Львове. Всегда с большим удовольствием пользуюсь предоставленной возможностью побывать во Львове — мне нравится этот город, его люди. И, конечно, использую любую возможность встретиться с одним из интереснейших людей — историком, исследователем Холокоста профессором Яковом Самойловичем Хонигсманом.
    Этот приезд совпал по времени с тем, когда Яков Самойлович должен был читать лекцию о зарождении капитализма в Западной Украине (к истории банковского финансового капитала в Западной Украине) для студентов экономического факультета Киево-Могилянской академии. «Сегодня встретиться не могу — я очень занят. Позвоните завтра», — даже голос выдавал обеспокоенность. Мы встретились на следующий день. Была поражена — доктор экономических наук (его почетный титул: «Элита экономической науки Львова»), человек, который с закрытыми глазами мог прочитать лекцию студентам и ответить на любой вопрос, несколько дней, не поднимая головы, готовился к выступлению, «перелопачивая» горы материалов.
    — Ну как прошла лекция?
    — По-моему, нормально. Я рассказал им о том, что они не прочитают ни в одном учебнике. И документы показал, — рассказывает Яков Самойлович, демонстрируя подлинники уникальных документов — банкноты, акции первых банков, облигации 1842-1856 гг .
    Век позапрошлый!... Я думаю, слушатели лекции профессора Хонигсмана еще не поняли, как им повезло. Возможно, много лет спустя, они будут в своих воспоминаниях рассказывать об этой лекции, как из ряда вон выходящем событии.
    Таков он во всем — доктор экономических наук, профессор Яков Самойлович Хонигсман — ответственен и точен. Мы встретились, как всегда, у него дома, за чаем, который подала его жена и верный друг Рита Михайловна. Надо отметить, что Якову Самойловичу, после всех потерь и невзгод, выпавших в жизни, повезло необыкновенно с Ритой Михайловной, чья преданность и умение создать необходимую творческую обстановку в доме, дала возможность ученому Хонигсману идти по избранному пути. Мы смотрели семейный альбом — какая красивая пара!.. Я обратила внимание, что у Якова Самойловича не сохранилось ни одной фотографии его родных и близких. Сорок Хонигсманов, оставшихся в Люблине и других польских городах, сгорели в огне Холокоста: так распорядилась война. Среди них его мать, отец, брат, сестра. Спустя десятилетия в Люблинском архиве обнаружат документ, в котором значится, что Шмуэль и Мордехай Хонигсманы погибли в гетто 7 ноября 1942 года. О маме и сестре никаких сведений найти не удалось. Вероятно, гитлеровцы унич­тожили их еще до переселения в загородное гетто…
    С возрастом он все чаще и чаще обращается в своей памяти к ним, ушедшим так рано и так страшно, к ним и к польскому Люблину — городу своей юности. «Напишите о моем городе у себя в «Дайджесте Е» — говорит Яков Самойлович Хонигсман, передавая свои воспоминания в Харьковский музей Холокоста. Мы публикуем (с разрешения автора в сокращении) ту часть воспоминаний, где речь пойдет о городе его предков и городе его юности Люблине в годы Второй мировой войны.

Яков Хонигсман, Львов

ЛЮБЛИН, ГОРОД МОЕЙ ЮНОСТИ

    Старинный Люблин — один из важнейших исторических центров польского еврейства. Первые упоминания о присутствии в этом городе еврейских купцов относится к 1316 году...

    Речь пойдет о Второй мировой войне, ставшей величайшей трагедией для еврейского Люблина и для всего европейского еврейства.
    Во второй половине 30-х годов Польша, как и другие страны Западной Европы, признала аннексию Австрии гитлеровской Германией. Она всячески противилась предложению Советского Союза о создании системы коллективной безопасности в Европе. А когда в августе 1938 г. Третий рейх развязал агрессию против Чехословакии, Польша, вместо оказания помощи своему южному соседу, оккупировала его Тешинскую область. Однако желание всячески угодить Гитлеру ни к чему хорошему не привело. В марте 1939 г. Германия потребовала от Польши уступить ей приморскую область Гданьска. Получив отказ, инсценировала нападение «польских диверсантов» на радиостанцию в Глейвице и на рассвете 1 сентября без объявления войны напала на Польшу с суши, моря и воздуха.
    Польские вооруженные силы не были готовы к отражению агрессии. Всеобщая мобилизация началась фактически уже в условиях войны, когда вся территория страны подверглась непрерывным воздушным налетам.
    Хорошо помню первые налеты немецкой авиации на мой родной город в ночь на 7 сентября 1939 г. Люблин был переполнен беженцами (преимущественно евреями) из Гданьска, Каттовиц, Кракова, Варшавы, других западных и центральных районов страны. Беженцы размещались под открытым небом в скверах, парках, во дворах.
    Фашистские войска наступали по всему фронту, стремясь как можно быстрее достичь Вислы и овладеть столицей Варшавой. Польские части отступали, оказывая героическое сопротивление агрессору…
    В эти дни: 10, 12, 13 и 15 сентября Люблин подвергался систематическим ударам с воздуха. Немецкая авиация бомбила ряд военных объектов, заводы, электростанцию, жилые дома в центре города, районы, где в основном проживало еврейское население — улицы Широкую, Кравецкую, Любартовскую, Подзамче и другие. Несколько бомб упало на маленькие домики по улице короля Лещинского в северной части города, где жила и моя семья.
    Начались пожары. Многие люди оказались под развалинами. Горожане, прежде всего молодежь, среди них и я со своими друзьями из соседних домов, сразу же поспешили на помощь пострадавшим. Мы вытаскивали из-под руин раненых, помогали пожарным тушить огонь.
    Приближался Йом Кипур — Судный день. Дома не было еды, и мама послала меня в город раздобыть хоть какие-нибудь продукты. На улице Новорыбной, где мы жили раньше, я встретил своих соучеников. Они рассказали, что в цент­ре города под бомбами погибли многие мои знакомые. От них же я узнал, что в первые дни войны многие студенты-эндеки (национал-демократы) вместо того, чтобы оказывать помощь несчастным людям, распространяли листовки, призывающие население «ниц не куповать у жидув», блокировали еврейские лавки, не допуская туда польских покупателей. Даже в те страшные дни они были «озабочены» погромной агитацией.
    17 сентября немецкие войска ворвались в Люблин. Как это ни парадоксально, но их приветствовала местная чернь, сочувствовавшая нацистам, молодые женщины преподносили им цветы и мило улыбались. А вооруженные до зубов гитлеровские солдаты и офицеры с презрительными улыбками разглядывали горожан, видя в них своих будущих рабов. В этой толпе, конечно, не было ни интеллигентов, ни евреев. Они знали, чем грозит люблинцам фашистская оккупация.
    С первых же дней город подвергся тотальному ограблению. Немецкие офицеры подъезжали на машинах к домам богатых горожан (главным образом, евреев) и приказывали выносить и грузить все, что им понравилось. Младшие чины обходили магазины и требовали дорогие напитки, ковры, хрусталь, кожаные изделия, сукно и другие товары. О плате, разумеется, и речи быть не могло.
    В городе были расклеены распоряжения оккупационных властей, определявшие «новый порядок». За малейшее нарушение «орднунга» угрожали смертью. Многие приказы касались только евреев. Им запрещалось выходить из своих жилищ с 7 часов вечера до 7 утра, ходить по тротуарам, появляться в центре города, менять место жительства, пользоваться железнодорожным транспортом, почтой и телеграфом. На левом рукаве каждый еврей должен был носить повязку с шестиугольной звездой и кланяться при встрече с немцами и полицаями. Лишив евреев средств производства и права заниматься торговлей и ремеслом, их начали привлекать к принудительному труду.
    Свидетель этих событий люблинский публицист Роберт Кувалек писал: «Когда в 1939 г. немецкие завоеватели вошли в Люблин, здесь находилось около 42 тысяч евреев, среди них были беженцы из западных воеводств Польши и из разгромленных еврейских местечек Люблинского воеводства... С первых дней оккупации еврейское население подверглось различным издевательствам. Многие были насильно выселены из жилищ (в лучших домах в центре города), лишены своего имущества. Их грабили солдаты и офицеры. Большинство состоятельных евреев в считанные минуты и часы оказались нищими и бездомными... Многие молодые люди старались бежать на территорию, занятую советскими войсками. В Западную Украину и Западную Белоруссию бежали известные общественные деятели, представители интеллигенции, опытные специалисты, надеясь найти убежище и защиту в Советской стране».
    На 3-4-й день оккупации Люблина поведение немцев стало сдержаннее: некоторые из них говорили, что скоро вместо них придут советские войска.
    И действительно, через несколько дней 21 сентября в город пришли советские войска. Еврейское население было этим очень довольно и многие, главным образом, молодые люди (и я, в том числе) начали готовиться к уходу на Восток, на территорию, занятую советскими войсками. Со мною ушла из Люблина знакомая девушка, соседка по дому, мое юношеское увлечение. С трудом мы добрались до Холма. Но тут моя подруга заболела и дальше идти не могла. Я не мог бросить ее на произвол судьбы и с большими трудностями вернулся в Люблин, где сдал девушку ее маме (отца у нее не было). Судьба этой талантливой девочки (у нее был прекрасный голос, и она уже тогда пела в хоре на радио в Варшаве) трагична — она погибла в гетто вместе со всеми евреями Люблина…
    Советские войска побыли 3 дня и внезапно ушли. Снова вернулись гитлеровцы и их карательные отряды. Жизнь была превращена в ад. Кто мог знать, что в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа город Люблин относится к немецкой зоне оккупации? Советские войска покинули город, «вежливо» уступив его гитлеровцам. И тут началось! Немецкие оккупанты распоясались во всю. Евреи на улицах не могли появляться. Выходили лишь только те евреи, которые могли выдать себя за арийцев.
    Вместе с немцами вернулась местная чернь. Они часто нападали на евреев, особенно на тех, кто носил бороду, пейсы, типичную еврейскую одежду. Таких в Люблине было очень много. Солдаты и унтер-офицеры избивали этих евреев до полусмерти. Официального гетто еще не было, и евреи бежали в дома, находящиеся на Подзамче, Любартовскую, Кравецкую, Ковальскую и другие улицы, где была сосредоточена еврейская беднота.
    Облавы и аресты евреев происходили несколько раз в неделю, арестованных депортировали в концентрационные лагеря принудительного труда на строительство дороги, на погрузки и разгрузки на железной дороге, всякие тяжелые работы. И мне пришлось пройти такую каторгу, после которой я чудом остался жив.

Окончание в следующем номере.


В  МИРЕ  КНИГИ

«НАША БОЛЬ И ЛЮБОВЬ»

Геноцид 2006 г.
изд. Центр Нихон Тошо Токио
соавторы:
Эрнесто Каган и Таки Юрико.
На японском, английском и испанском языках.

    Бандероль, полученная Харьковским музеем Холокоста, стала неожиданным дорогим подарком, а вложенное письмо вызвало чувство глубокой признательности авторам:
    «Дорогой Музей Хо­ло­кос­та!
    С чувством глубокого уважения и близости посылаем вам экземпляр нашей книги «Геноцид», которая была недавно выпущена и получила очень положительные отзывы общественности и прессы.
    Для нас ваше престижное учреждение — наиболее почетный получатель нашей книги.

Сердечно ваши,
Эрнесто Каган и Таки Юрико»

    Как можем мы предотвратить геноцид, если мы не помним историю? Джордж Оруэлл утверждал: «Кто контролирует прошлое — контролирует будущее. И кто контролирует настоящее — контролирует прошлое». Каждое поколение должно способствовать и восстанавливать память о прошлом. Если это не происходит, то прошлое, также как и настоящее, будет контролироваться теми, кто подавляет и попирает человеческие условия. В этом акте памяти мы нуждаемся для повторения не только благородных поступков, но, что более важно, неповторения злонамеренных преступлений. Только на этом пути мы можем избавить настоящее от преступлений прошлого и иммунизировать будущее против их бесконечного повторения.
    Слово авторам:
    «Мы посвящаем эту книгу жертвам геноцидов, чтобы выказать свою признательность журналистам, ежедневно сообщающим о нарушениях прав человека.

Наша боль и любовь
наша поэзия
60 лет спустя
из Израиля
из Японии
из мира
отовсюду
наша надежда:
не будет больше геноцидов».

    «Геноцид» — это книга поэзии. Если мы задумаемся, достаточно ли важна поэзия для изменения мира к лучшему, то эта книга подтвердит, что важна. Эти стихотворения — мощное эмоциональное оружие против жестокости войны.
    Два хорошо известных в мире писателя, израильтянин Эрнесто Каган и японка Таки Юрико, с большой любовью, научно, средствами поэзии, сблизили ужасные страдания человечества в течение ХХ века вследствие геноцидов — еврейский Холокост, ядерная бойня Хиросимы и Нагасаки, массовая резня армян, жажда и голод в Африке и Латинской Америке и др. Они объединились для написания общего труда, и несмотря на то, что заметно сочетание разных культур, их поэзия во имя мира создала идеальный союз, чтобы убедить все человечество в том, что единственная возможность выжить — это обеспечить мир во всем мире.
    Эрнесто Каган описывает бомбу, упавшую на Хиросиму в своих стихотворениях, а сквозь строки видны воспоминания о Холокосте. Поэзия и Мир — это два источника гуманизма, столь необходимые для достижения человеческого счастья здесь на Земле.
    Ничто не имеет такой силы воздействия на сознание человека, как слово.

    «Эта книга — капля солнца». Так назначено, что японка и израильтянин говорят одним голосом о совместной боли. Образы Холокоста в Аушвице раскрыты с ужасами Хиросимы и Нагасаки».

Бернард Лоун,
Нобелевский лауреат

    «Эта книга — свеча в память о жертвах и свет надежды для живущих».

Эстер Альтер

    6 августа, в годовщину бомбежки Хиросимы, Харьковский музей Холокоста посетила группа молодежи, работающая по программе «Волонтеры мира». Среди них было две японки. И они прочли для всех стихи Таки Юрико на родном языке.

Представляла книгу и
переводила с английского
София Вальшонок, Харьков


В  МИРЕ  КНИГИ

Петр Межирицкий, США

ЕСЛИ БЫ НЕ БЫЛО ЕВРЕЕВ

    Известно высказывание Вольтера о том, что «… если бы Бога не было, его следовало бы выдумать». С не меньшим основанием то же можно сказать о евреях. Да, впрочем, святу месту не быть пусту. Где евреев нет, там на место гонимых ставят любое меньшинство. Не стану углубляться в исследование причин антисемитизма, это увело бы нас в дебри, в которых заблудился уже не один самозванный пророк. Распространенность антиеврейских настроений в странах, где евреев никогда не было, убеждает: после того, как церковь признала свою вину перед евреями, причины нет. Истоки современного антисемитизма — в дремучей, пещерной нужде в образе врага. А врага разве выбирают сильнейшего? Вот и наклеивают ярлык на малочисленного, перед кем сам выглядишь значительным и сильным. «Сила всегда привлекает людей с низкими моральными качествами», — заметил Эйнштейн.
    Что остается евреям, жизнь которых находится в фокусе тысячелетиями освященной и неуклонно нарастающей неприязни, заражающей все большие пространства на планете? Евреям, теснимым на крохотном клочке земли, на десяти тысячах квадратных миль, которые — и те! — стараются вырвать из-под них? Живущие на этом клочке защищаются. Другие пишут — памфлеты, статьи, книги. Самые разные книги.
    Сегодня представляю две.

Евгений Беркович, БАНАЛЬНОСТЬ ДОБРА.
Изд-во «Янус-К», М., 2003.
    Евгений Беркович окончил Московский университет, математик. С середины 90-х годов работает в научно-исследовательском институте в Ганновере, Германия. Его статьи о еврейской истории и традициях публикуются в газетах и журналах России, Германии, Франции, США, Израиля. Главный редактор сетевых изданий «Заметки по еврейской истории» и «Еврейская старина». Автор двух книг. «Банальность добра» — вторая его книга. Ее основное содержание обозначено в первом подзаголовке: «Герои, праведники и другие люди в истории Холокоста». Этой части книги посвящены главы «Сопротивление», «Банальность добра» и «Такие разные немцы».

Розалия Степанова, ГОРСТЬ НАКАЛЕННЫХ СЛОВ.
Слово/Word, Нью-Йорк, 2007.
    Розалия Степанова окончила Московскую Академию нефти и газа и Московский филиал Нью-йоркского Touro College, получив степень бакалавра искусств. С 2000 года живет в Филадельфии, где читает лекции, освещающие широкий спектр мировой культуры в ее соприкосновении с еврейством. Ее острые очерки публикуются в печати восточного и западного побережья. Это первая — и, надеюсь, не последняя — ее книга. В ней, как и сообщает автор, перед читателем проходит «…вереница известных деятелей истории и культуры, чье лицо отражает высоту души или ее болезненный изъян». Этой заявке отвечает большая часть текста книги (более 200 из 340 страниц) с главами «Вдохновляющие истории», «Изъяны европейской наследственности», «В преломленном свете».
    Помимо основного содержания, обе работы — и это роднит их со многими книгами, выходящими ныне, особенно в Зарубежье, — содержат очерки интересные, но не вполне соответствующие заявленным темам. Временами эти уходы в сторону захватывающи, но, тем не менее, заслуживают отдельного издания. Евгений Беркович пытался обойти разногласие вторым подзаголовком, а также тем, что увлекательный, но слабо связанный с контекстом книги «Опыт синтетического интервью с Иосифом Бродским» поместил в «Приложении». Обошел он проблему лишь частично: 4 и 5 части его «Банальности добра», хоть и соответствуют второму подзаголовку, являются темами уже иной книги, а то и двух. Так же обстоит дело с книгой Розалии Степановой, в которую вместе с горстью воистину накаленных слов втиснуты и повествование о кумранских свитках, и введение в каббалистические аспекты Торы — слишком бегло, чтобы эти сюжеты стали понятны и убедительны для непосвященного читателя.
    Это замечание общего характера ни в коем случае не умаляет достоинств и, главное, значения обеих книг. Думаю, ставшая повальной тенденция — складывать под одну обложку не вполне однородные тексты — вызвана и экономическими соображениями, и нетерпением авторов, но также их недоверием ко времени и нежеланием дожидаться, пока однородных материалов хватит на полновесную книгу. Этот грех, как я отметил выше, свойствен особенно Зарубежью.
    Книга Розалии Степановой лишь вышла в свет, мытарства ей еще предстоят. (Предвижу, что немалые. Почему-то книги, посвященные еврейскому вопросу, вызывают, как правило, повышенный интерес у антисемитов. Сочувствующие же отделываются краткими благожелательными репликами. Хотелось бы восполнить этот пробел). Книга Евгения Берковича уже четыре года в обороте: отмечена, похвалена, освистана. Оба автора скрупулезно собирали и сопоставляли факты, обе книги содержат сведения, которые изумят читателя. В то же время они очень разнятся по стилю. Книга Степановой публицистична, эмоциональна и обращена к эмоциям читателя. Книга Берковича сдержана, суховата, взывает исключительно к разуму и повествует как бы остраненно. На каком же основании я пишу двойную рецензию, сопоставляя книгу, полную горечи и нескрываемой боли, только что вышедшую, с книгой, полной скрытой боли и цивилизованного прощения, да к тому же вышедшей четыре года назад?
    Прежде всего, на том основании, что идеей обеих книг является мысль простая и ясная: отношение к евреям является той лакмусовой бумажкой, на которой поверяется цивилизованность личности и ее душевное здоровье. Евгений Беркович ведет свой анализ на положительной основе — на примерах людей, спасавших гонимых в годы Холокоста, рискуя собственной жизнью, а то и жертвуя ею ради спасения совести. И Розалия Степанова не чурается личностей духа — Владимира Сергеевича Соловьева, Бердяева, «влюбившегося в иудаизм антисемита Розанова», — но предпочитает анализировать отрицательные примеры, и персонажами ее очерков в равной мере становятся Достоевский, Вагнер, Гитлер. Читателю представлены парадоксальные факты, до которых он вряд ли докопался бы самостоятельно. Обе книги написаны прекрасно, но совсем по-разному. За четыре года, прошедших после выхода книги Берковича, обстановка на нашем направлении продолжала не­уклонно обостряться. Хотя она, как и прежде, не сулит добра, книги и той, и другой тональности будут появляться и впредь. Неизбежен вопрос, который зададут себе читатели, особенно мы, воспитанные в мире, не признающем альтернатив: какую же тональность предпочесть в той страшной борьбе, которую мы ведем?
    Погрешу против приемов риторики и тут же отвечу: обе. Не поспешим с осуждением. Прочтем хотя бы отрывки.
    «В первые дни марта 1943 года в Берлине произошло событие, в реальность которого трудно поверить и сейчас. Несколько тысяч евреев, собранных в пересылочном лагере на Розенштрассе, 2-4, для отправки в лагеря смерти, получили свободу. Более того, через две недели были возвращены в Берлин и тоже отпущены по домам двадцать пять человек, депортированных в Освенцим… Всех этих людей нацисты отпустили вполне легально, с выдачей соответствующих справок и удостоверений. Приговоренные к смерти жертвы остались жить. Многие из них увидели конец гитлеризма. Некоторые живы и сейчас. Спасением своим они обязаны нескольким сотням простых берлинцев, в основном, женщин, которые в течение двух недель выходили на Розенштрассе и требовали вернуть им мужей, отцов и детей…» (Беркович)
    «Суд присяжных оправдал проходимца Эстергази, офицеры устроили ему овацию, а честный полковник Пикар был подвергнут обыску, обвинен в нарушении служебной дисциплины и разглашении профессиональной тайны и заключен в крепость на 60 дней! Столь откровенная пародия на правосудие скомпрометировала в глазах цивилизованного общества и военный, и гражданский суд Франции, взволновала людей, до той поры беспристрастных. Но антисемитское исступление французов было на стороне суда — на ближайших выборах ни один дрейфусар не был избран в парламент» (Степанова)

«ДВЕ МИНУТЫ ТИШИНЫ (ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ АНТОН ШМИД — ПРАВЕДНИК В НАЦИСТСКОМ МУНДИРЕ» (Беркович).
    (Здесь хватит лишь названия главы, в которой рассказывается о сорокалетнем унтер-офицере вермахта, вывозившем на военном грузовике евреев из Литвы в относительно безопасную тогда Белоруссию. Шмид спас более трехсот жизней, за что был судим нацистским судом, отверг довод своего адвоката, оправдывавшего подсудимого тем, что он, дескать, спасал этих людей в заботе о сохранении специалистов для обслуживания нужд вермахта, и был расстрелян 13 апреля 1942 года).
    «Откроем же «Дневник писателя» за 1877 год (за четыре года до смерти Достоевского. — П.М.). Какими мыслями он нас обогащает?.. В главе «Еврейский воп­рос» своего «Дневника писателя» Достоевский стращает: «Еврей где ни поселялся, там еще пуще унижал и развращал народ», «где народ невежественен, или несвободен, или мало развит экономически — тут-то, стало быть, ему (читай, еврею. — Р.С.) лафа!»… «…еврей заменил, где только смог, упразднен­ного помещика, с той разницей, что помещики, хоть и сильно эксплуатировали людей, но все же старались не разорять крестьян, чтобы не истощать рабочей силы, а еврею… дела нет, взял свое и ушел». (Степанова)
    Параллели множить можно, но зачем? Уже ясно, что авторы, не зная друг о друге, пишут с противоположных позиций. Беркович превозносит тех, чья совесть не мирилась с Холокостом. Степанова осуждает тех, чьи идеи привели к трагедии и приятию ее. В очерке «Был ли неизбежен Холокост?» неизбежность его она обосновывает просто: перед евреями, отчаянно стучавшими во все двери, не открылась ни одна. Исключение — евреев приняла Доминиканская респуб­лика да по тысяче человек Бельгия и Голландия. Лишь Япония разрешила гонимым въезд в Шанхай (о чем, кстати, снята поразительной силы документальная лента «The Port of the Last Resort» («Порт Последней Надежды» — П.М.)
    Конечно, позиция Степановой натуральнее. Она тоже не злоупотребляет черной краской и ее блестящие очерки о Розанове, Бердяеве, Фете сродни подходу Берковича — по-доброму о добрых. Но акцент ставит на зле. В книге, написанной на русском языке, естественно ударение, поставленное ею на выпадах Достоевского. А его ведь в России и поныне почитают учителем жизни. Розалия Степанова не скрывает письменного отзыва о нем публициста и философа Н.Н. Страхова, бывшего длительное время единомышленником Достоевского. Страхов писал Льву Толстому: «Он был зол, завистлив, развратен и всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы его смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен». Надо ли Степановой после процитированных ею из «Дневника писателя» сентенций о евреях искать извинений тому, что она ставит литературного идола на подобающее ему место и открывает влюбленному в него читателю подлинный облик «учителя жизни» — шовиниста, ксенофоба, мазохиста? Или это почитателям идола следует искать — не оправдания, какие тут оправдания — объяснения разжигающим вражду между народами высказываниям «учителя», писавшего «Дневник», доподлинно зная, что каждое слово его будет смаковаться? Пусть без поклонов и реверансов, но Розалия Степанова дает здравое объяснение той патологии, которая определена наследственностью и тяжелым детством писателя. Его можно пожалеть. Можно преклоняться перед талантом его изломанным. Но перед ним как личностью?!
    Мимоходом отмечаю, что эссе о Достоевском не причисляю к художественно сильнейшим в книге. К эмоцио­нальнейшим — да. Так ведь и понятно — почему.
    Очерки Степановой и впрямь открывают нам глаза на неизвестные стороны личностей, которых мы знаем иногда с детства, — от соратников Петра Великого до Сиднея Рейли (он же Зигмунд Маркович Розенблюм), прототипа Овода из знаменитого романа Этель Лилиан Войнич. Именно очерк о нем завершается горькой максимой, составляющей, пожалуй, квинтэссенцию «Горсти накаленных слов». Приведу ее, хотя бы и в сокращенном виде:
    «Он пожелал быть сверхчеловеком и стал им, но когда сверхчеловеком становится еврей, окружающие это плохо переносят… При всей его любви к России, даже при том, что он положил жизнь ради ее спасения от коммунистической чумы и на собственные средства организовал план свержения власти большевиков, родина его не полюбила. Он и погиб-то, поторопившись прийти ей, попавшей в беду, на помощь, попался на приманку, рассчитанную на горячность чувств. Все напрасно. «Благодарная» Россия не проявила к нему материнских чувств. …К сожалению, никакой урок не извлечен из его нестандартной судьбы. Один за другим вступают на эту тропу все новые непрошеные еврейские спасители. На какой бы стороне баррикад они ни сражались и ни складывали голову, пытаясь спасти Россию, их чувства остаются безответными, более того, в них всегда усматривают еврейскую корысть.
    Кто бы перегородил эту муравьиную тропу щепкой?»
    Очерки Берковича в не меньшей степени открывают читателю глаза на многие фигуры истории. «Чем удивительна рецензируемая работа? — отозвался о первой его книге доброжелательный рецензент Василий Пригодич. — А тем, что она одновременно трагедийна, печальна, светла, безысходна и оптимистична».Что ж, автор верен себе. То же с неменьшим основанием можно сказать и о второй книге. Кто знал, что брат Геринга спасал евреев? Что Магда Геббельс до первого замужества носила фамилию своего любимого отчима, еврея Фридлендера? Что после развода вернулась к любви своей юности, к Хаиму (в юности Виталию, или Виктору) Арлозорову, известнейшему деятелю сионистского движения? Что носила кулон с могендовидом и мечтала о дне, «…когда она вместе с друзьями отправится возрождать еврейскую государственность на палестинской земле»? Кто знал, что дочь главнокомандующего рейхсвером генерала Хаммерштейна, Хельга, уже 6 февраля 1933 года передала Лео Роту, коммунисту и тайному агенту СССР, для передачи в Москву текст выступления Гитлера на даче отца, перед военной элитой Германии, в которой Гитлер заявил: «Я ставлю себе срок в 6-8 лет, чтобы окончательно покончить с марксизмом»? Кто знал о беспримерном неповиновении Германии и ее фюреру итальянского генералитета, а за ним и правительства? Они не позволили наци дотянуться до итальянских евреев.
    Нет, мы не знали этого и в своем незнании не чувствуем себя виноватыми, ибо спасенных насчитываем тысячами, а убиенных тысячами тысяч. Холокост смазал добрые дела единичных праведников. Никто не спас мою бабушку из Бабьего яра, а дядя-писатель нашел лишь двоих чудом недорасстрелянных там.
    Но это знает и Беркович. И в этом высота его книги, что отмечено в первых же строках предисловия к ней, написанного Юрием Табаком:
    «Против течения плыть очень трудно. А иногда почти невозможно, особенно если это течет кровь твоего народа и сердце зовет пусть не к мести, но к настороженной отчужденности по отношению к тем, кто убивал твоих отцов и дедов».
    Евгений Беркович сделал это. Я чувствую напряжение, которого стоит ему помещение, скажем, еврейского сопротивления в общее Сопротивление, не выделяя его в "сопротивление евреев". Чувствую его выдающийся такт и, как отметил один из читателей, "верный тон", когда, говоря о единичных праведниках, он избегает упоминания о тысячах погромщиков, выталкивавших евреев за черту жизни. Это - высокое усилие, оно стоит напряжения. Умение прощать, где бы мы были без него… Без этого умения у человечества нет будущего - сия истина так же банальна, как, к сожалению, небанально добро. Но уж этому муравью никакая щепка не перегородит тропу.
    Отдавая должное моральным добродетелям спасателей, Беркович лишь бегло и мельком отмечает силу духа и достоинства спасенных, больше останавливаясь на их удачливости, что, впрочем, в подавляющем большинстве случае отвечает действительности. Но - тут я возвращаюсь к своим немногочисленным претензиям - он как бы берет у читателя реванш своим "Опытом синтетического интервью с Иосифом Бродским". Повторю: интервью - захватывающий опыт воссоздания если не всей личности, то, по крайней мере, значительной ее части. Но это - особенно в расширенном виде, каковая попытка не кажется мне простой, но тем более привлекательной - хотелось бы прочесть в отдельной книге. А в этой - в ней помещение такого опыта выглядит желанием продемонстрировать высоту еврейской души и даже еврейской духовности и их независимость от извивов жизни. Зачем? Чтобы обосновать, что мы не хуже других? Что не заслужили Холокоста? А если бы на месте евреев оказался другой этнос, не достигший такого уровня развития и не имеющий такого Бродского, то Холокост был бы оправдан? И всемерная помощь представителям такого этноса не была бы обязанностью любого, обладающего душой?
    Что до наших качеств, об этом лучше всего и знаем, и говорим мы сами. И это не тот случай, когда со стороны виднее. Я предпочитаю универсальную, далекую от идеализации формулу Жаботинского: "Нам не в чем извиняться. Мы народ, как все народы; не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из первых условий равноправия, требуем признать за нами право иметь своих мерзавцев, точно так же, как их имеют и другие народы".
    А, впрочем, нет, прошу прощения, Жаботинский писал это до Холокоста. Мы не как все. Мы перенесли Холокост. Он столько внес в формирование моего народа, что теперь, пожалуй, я потребую для него большего. Возьму на себя смелость утверждать, что по способности сострадать и приходить на помощь евреи держат древко знамени цивилизации на равных с так называемыми великими народами. Это доказано их долготерпением. Это доказано их готовностью и способностью к диалогу с их малоцивилизованными соседями. Да и появлением книг, подобных книге Евгения Берковича.
    Впрочем, от позиции Розалии Степановой я ни за что не отступлюсь, даже предвидя великую хулу, которая ей предстоит. Да разве же Берковича не хулили…

    Конечно, в том, что автор этой рецензии находит равное оправдание обоим подходам к проблеме, да и в самом факте подобного сплочения евреев те, кто пожелают, увидят доказательство пресловутого всемирного еврейского заговора. До скрежета зубовного сожалею, что оного не существует. А сплочение - ну, господа, как не сплотиться, когда травят? Да начните травить рыжих - и они сплотятся в народ, а там покажут вам такие чудеса самоотверженности и самопожертвования, по сравнению с которыми взрывы с пластиковыми поясочками на теле детскими пукалками вам покажутся.
    Ничего мне не хотелось бы больше, чем заключить этот очерк такими словами: послушайте, господа, все мы современники, все живем в одну эпоху, все в одно время пришли на планету и примерно в одно время уйдем. Мы так уязвимы и так мимолётны… Вместо того, чтобы подозревать друг друга и выдумывать коварных евреев, почему бы нам попросту не любить и не жалеть друг друга?
    Но такой призыв не должен исходить от гонимых. Это - прерогатива преследователя. А нет - ну что ж, позади у нас четыре тысячелетия, неразрывно связанные с историей человечества (а вовсе не двести лет, как мерещится иным пророкам). Да и будущее неразрывно с ним связано. Куда оно, туда и мы. Отдельной судьбы не ждем и не ищем.
    Думаю, учитывая безрадостные перспективы в еврейском вопросе, миру предстоит увидеть не только растущее сплочение евреев, но и невиданное еще сплочение всех порядочных людей планеты. Почему? Да уж так получилось. Евреи теперь защищают предмостное укрепление цивилизации. А цивилизация - в осаде. Вот и соображайте…

Статья передана в редакцию автором


СЕМИНАРЫ

СЕМИНАР ПО ХОЛОКОСТУ
ДЛЯ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ.
ИЗРАИЛЬ 2007

    В августе этого года мне посчастливилось попасть на семинар, организованный музеями Катастрофы и Героизма «Яд Вашем» и «Домом борцов гетто» в Израиле.
    В ходе семинара наша группа, преподаватели Катастрофы из самых разных уголков СНГ, жила и училась в двух совершенно разных, но в равной степени интересных местах.


На экскурсии в городе Давида с Ирит Абрамски, Иерусалим

    Первую неделю мы провели в Иерусалиме, в столице, в историческом центре мира, среди белого камня и запаха древности. С нашим одухотворенным гидом, Розой Златопольской, мы передвигались от квартала к кварталу, и нередко путь от камня к камню на мостовой был гигантским прыжком длиной в три тысячи лет. Мы шли, слушая Розу, перед нами оживали мудрые и жестокие цари, храбрые и великие военачальники, крестоносцы и арабские муфтии… Учеба проходила в Институте преподавания Катастрофы на территории музея «Яд Вашем». На неделю мы погрузились в атмосферу боли и горя, отчаянья и страха, полной безысходности, немого вопля. Тягостное настроение огромных зданий музея, сотни фотографий и плакатов не давали нам отвлечься, мы решали дилеммы, порожденные Холокостом. Мы искали выход, но выхода не было. Ведь что бы еврей ни делал, это все равно ему не помогло.
    Побывав во всех частях необъятного хранилища леденящих душу свидетельств, обменявшись впечатлениями и поблагодарив Ирит Абрамски и Наташу Сигал, руководивших этой частью программы, мы отправились в «Дом борцов гетто».
    Неделя прошедшая здесь была похожа на отдых в гостях. Музей и жилой корпус — части кибуца, созданного руками участников сопротивления, оказанного еврейской молодежью фашистам. Некоторых из «борцов» и сейчас еще можно встретить, едущими по аллеям кибуца на персональных мини-автомобилях и всегда приветливо здоровающихся.
    Музей наполнен духом жизни, борьбы, протеста, максимализма и какого-то хоть и сомнительного, зыбкого, но просвета, счастья, избавления, ПОБЕДЫ!
    Невольно начинаешь видеть Ка­тастрофу в новом ракурсе. Здесь мы смогли сплотиться как коллектив, частью которого стали Батья Гильад, Галина Сергиенко и Анна Капаева, принимавшие нас в этом «Доме».


Две Софьи: польская еврейка, пережившая Шоа (1940 г.) и
украинская еврейка, для которой Шоа — история ее народа (2007 г.)
Август 2007 г. «Дом борцов гетто»

    Как в любую другую поездку, я брала с собой багаж. Так вот, мой багаж на этом семинаре претерпел существенные метаморфозы. С собой я везла мои познания по теме Холокост, много животрепещущих вопросов, внутренних противоречий в осмыслении данной темы, личный опыт преподавания Холокоста разным аудиториям слушателей.
    На обратном пути багаж увеличился в размере, с трудом вписался в установленные таможней рамки, но особенно изменилось его содержание. Познания расширились, были подкреплены большим количеством уникального наглядного материала, хранимого в «Яд Вашем» и в «Доме борцов гетто». Мучавшие меня вопросы были разрешены, на смену им пришли новые — более глубокие и личные. Нельзя промолчать и о килограммах интереснейших книг, плакатов и методических пособий, подаренных в ходе программы.
    Радовало одно, что багаж было нести не трудно, ведь я была и осталась окрыленной идеями применения приобретенного опыта.
Поездка удалась. Семинар был мне очень полезен и, надеюсь, даст свои плоды.

София Вальшонок, Харьков


ФОТО   МЕСЯЦА

    Харьковчане, похоже, смирились с тем, что их родной город превратился в один большой рекламный щит (а власти пешком не ходят и города «в упор» не видят).
    Белые, розовые, всякие листки, написанные от руки, набранные на компьютере, различных размеров и содержания развешены на дверях подъездов, стенах домов, столбах и водосточных трубах. Продается и покупается все, на любой вкус!
    А как вам это предложение? Ассоциаций не вызывает?

Фото и комментарий Ларисы Воловик


Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: volovik@vlink.kharkov.ua