2009
Март
№3 (116)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

КОЛОНКА РЕДАКТОРА

Месяц март проходит под знаком двух праздников — Женский день 8 марта и Пурим. Пурим отмечают в 14-й день весеннего месяца адар еврейского календаря в память о чудесном спасении евреев, живших в Персидской империи во времена царя Ахашвероша (367-353 гг. до н. э.) В этом году он выпадает на 10 марта, а начинается, как и все еврейские даты, накануне вечером, 9 марта.

Чудо Пурима мы связываем с именем еврейской женщины Эстер, и свиток, который читают в эти дни, назван ее именем. В Пурим особо подчеркивается роль женщины (Эстер), так как чудо Пурима не снизошло с Небес на землю, а как бы состоялось «снизу вверх», оно было пробуждено усилиями людей, которые повторно приняли Тору, подтвердили ее принятие, не отказались от самопожертвования и сделали все это абсолютно добровольно.

Чудесному спасению и избавлению в дни Пурима евреи обязаны Эстер. И произошло чудо Пурима, с одной стороны, благодаря тому, что она неукоснительно исполняла указания праведника Мордехая, а с другой — все свои силы направив на спасение народа, Эстер действовала самостоятельно и полагалась на собственную интуицию. История праздника Пурим учит нас тому, что еврейская женщина может и должна проявлять инициативу, более того, муж должен прислушиваться к мнению жены.

В эти дни, возвращаясь от праздника Пурим к светскому 8 марта, к месту вспомнить афоризмы Феликса Кривина из серии «Истина в семье»: «Мужья не спорьте с женами! Не может быть хорошим мужем тот, кто любит истину больше чем женщину. Древнегреческое изречение гласит «Платон мне друг, но истина дороже». Это — когда речь идет о дружбе — истина дороже её, но когда речь идет о любви, тут уж совершенно другое. Женщина дороже истины».

 

2 марта 1859 года в местечке Воронко близ города Переяслав Киевской губернии родился Шолом Рабинович, вошедший в мировую литературу под псевдонимом Шолом-Алейхем, что в переводе с идиш означает «мир вам». Можно сказать, что 2009 год пройдет под знаком 150-летия со дня рождения одного из основоположников литературы на идиш. Мы еще не раз будем возвращаться к творчеству и биографии классика еврейской литературы.

Ни в одной из биографий не упоминается, что Шолом-Алейхем когда-либо бывал в Палестине. Но если вы откроете его «Летние романы», то в самом начале прочтете: «По дороге спрашивает меня возчик Эфраим, куда я хочу поехать — в Эрец Исраэль или в Палестину?» И Шолом-Алейхем отвечает воистину по-еврейски: «Раньше в Эрец Исраэль, а потом в Палестину…» Правда, речь идет в данном случае всего лишь о маленьких дачных поселках с такими названиями, куда на лето выезжали отдыхать небогатые еврейские семьи Касриловки (так называл Шолом-Алейхем Бердичев), но тем не менее почти все герои произведений великого еврейского писателя — и многострадальный Тевье-молочник, и никогда не унывающий мальчик Мотл, и заколдованный портной Шимон-Эля, и изобретательный «писатель-сват-агент» Менахем-Мендл — жили мечтой побывать на Земле обетованной…

Так уж сложилось, что «самый крупный юморист в мире» всю жизнь смеялся сквозь слезы. Первым его «произведением» был список проклятий, расточаемых его мачехой, составленный в алфавитном порядке. Другим невыдуманным рассказом стала история с крупным наследством, полученным после смерти тестя и тут же промотанным на киевской бирже. И уже совсем грустной была драма тяжело больного туберкулезом писателя, который из-за разразившейся первой мировой войны был выслан из Германии, где лечился на курорте, а обратно в Россию из-за военных действий вернуться не смог и отправился в Америку…

Хотя Шолом-Алейхема помотало по белу свету, но на Землю обетованную он так и не попал. «Беда только, что Палестина — в Палестине, а я, как видите, все еще здесь…» — грустил он вместе с Тевье-молочником. И напрасно, потому что в итоге он все-таки оказался среди своих еврейских читателей, свидетельством чему названная в его честь улица в центре Иерусалима в районе Комемьют, между улицами Керен Ха-Йесод и Жаботински.

 

14 марта исполняется 130 лет со дня рождения Альберта Эйнштейна. Этот легендарный ученый и сегодня остается самой загадочной фигурой научного мира. Родился Альберт Эйнштейн в южно-германском городе Ульме в 1879 году, в небогатой еврейской семье Германа и Паулины Эйнштейн. Его отец владел небольшим предприятием, но постоянно находился на грани разорения. В 1880 году семья переселилась в Мюнхен.

Говорить он начал поздно, а речь его была несколько замедленной. Но несмотря на это после первых дней учебы в католической начальной школе его перевели во второй класс. Позже, в гимназии, вместо занятий он предпочитал изучать любимые науки самостоятельно, что и дало свои результаты: в точных науках Эйнштейну не было равных. В 16 лет он владел дифференциальными и интегральными исчислениями. Много читал и прекрасно играл на скрипке. Игрой на скрипке он начал заниматься с шести лет по настоянию матери, и это увлечение музыкой сохранилось у него на всю жизнь. (Уже находясь в США в Принстоне, в 1934 году Альберт Эйнштейн дал благотворительный концерт, где исполнял на скрипке произведения Моцарта в пользу эмигрировавших из нацистской Германии учёных и деятелей культуры).

В университете Эйнштейн был заядлым прогульщиком, он говорил, что у него не было времени ходить на занятия. Однако ему удалось окончить университет с высоким баллом и с отрицательной характеристикой преподавателей. Общую теорию относительности Эйнштейн завершил в 1915 году. В ней излагалось совершенно новое представление о пространстве и времени. Нобелевскую премию по физике Эйнштейн получил в 1922 году не за свою гениальную теорию, а за объяснение фотоэффекта. Активно выступал против войны, против применения ядерного оружия, за гуманизм, уважение прав человека, взаи­мо­понимание между народами.

На склоне лет ученому представился шанс попробовать себя в политике. В 1952 году ему предложили должность президента страны Израиль, на что великий физик ответил: «Я глубоко тронут предложением государства Израиль, но с сожалением и прискорбием должен его отклонить».

Смерть великого ученого окружена тайной. О похоронах Эйнштейна знал только ограниченный круг людей. По легенде, вместе с ним закопали пепел его работ, которые он сжег перед кончиной. Эйнштейн считал, что они могут навредить человечеству.

Секрет, который унес с собой Эйнштейн, действительно мог перевернуть мир. Речь не идет о бомбе — по сравнению с последними разработками ученого, считают эксперты, даже она показалась бы детской игрушкой.

Если бы не существовало Эйнштейна, физика XX века была бы иной. Этого нельзя сказать ни об одном другом ученом… Он занял в общественной жизни такое положение, какое вряд ли займет в будущем другой ученый. Никто, собственно, не знает почему, но он вошел в общественное сознание всего мира, став живым символом науки и властителем дум двадцатого века.

Он говорил: «Забота о человеке и его судьбе должна быть основной целью в нау­ке. Никогда не забывайте об этом среди ваших чертежей и уравнений». Позднее он также сказал: «Ценна только та жизнь, которая прожита для людей»… Эйнштейн был самым благородным человеком, какого мы когда-либо встречали.

Роберт Оппенгеймер: «В нём всегда была какая-то волшебная чистота, одновременно и детская, и безгранично упрямая».
Бертран Рассел: «Я думаю, его работа и его скрипка давали ему значительную меру счастья, но глубокое сочувствие к людям и интерес к их судьбе предохранили Эйнштейна от неподобающей такому человеку меры безнадежности... Общение с Эйнштейном доставляло необычайное удовлетворение. Несмотря на гениальность и славу, он держал себя абсолютно просто, без малейших претензий на превосходство... Он был не только великим ученым, но и великим человеком».


ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Александр Тульчинский

ЗАМЕТКИ СТИХИЙНОГО ИУДЕЯ*

ДЕТСТВО

Не могу вспомнить, когда я узнал, что я — еврей. До моих восьми лет наша семья жила в благословенной тишине районного городка Артемовск, где все были друзьями-приятелями или знакомыми приятелей. В этих условиях антисемитизм открыто не проявлялся, тем более, что он не поощрялся официально, а стало быть, не было и ответной реакции — обостренного чувства еврейства (конечно, я говорю о родителях — обо мне и речи нет). На всю жизнь во мне осталось чувство покоя от картин детства: знакомые родителей, застрявшие у наших окон при вечернем променаде, домашние танцы под патефон (особенно мне нравилось танго, потому что напоминало «танки»), крокет в саду и чай с вареньем на веранде у приятелей. Кто там были евреи-неевреи — не различалось. Первые еврейские впечатления — от поездок в Харьков к родителям мамы. Дедушка Яша, обмотав ремешком голову и руку, бормотал непонятные слова. Мы с двоюродным братом бегали мимо него: в окно (полуподвальный этаж), по двору, в дверь, по квартире, опять в окно. Что означало дедушкино бормотанье я не знал и не задумывался — взрослые часто делают непонятные вещи.

Война изменила все неузнаваемо. Мы очутились в Новом Джезказгане, центре лагерного района. В городок в пустыне, где жили казахи в юртах да лагерная обслуга, куда воду привозили в цистернах, понаехали, бог знает откуда, несчетные эвакуированные. (Много позже я прочел в «Новом мире» обзор книги американских психологов об изменении поведения в зависимости от условий жизни. А совсем недавно, уже в Америке, мне попала в руки, кажется, и та самая книга — судя по теме и году издания, названия я не помнил. В этой книге описан опыт, который поставили в молодежном лагере. Устроили перебои с водой, и сразу возникли расовые конфликты). В этом самом Джезказгане я и узнал, что я — еврей и даже жид. Подробностей не помню, осталось в памяти лишь огорчение мамы, когда она увидела меня после первой драки за «жида».

К счастью, еще до наступления весны мы уехали из этого гиблого места в озерно-лесной оазис в североказахстанской степи, под сень Голубых Гор — Кокче-Тау. В поселке Воробьевка был дом отдыха (во время войны — госпиталь) и пост лесничества да казахские хатки на пригорке, а больше ничего не было. Железная дорога была далеко, и вся цивилизация — радио, электричество — существовала в пределах ограды госпиталя (у жителей были коптилки и удобства во дворе). Фамилии аборигенов были старинные — Семеновы, Лаптевы, Грязновы, Феклистовы. И в эту тихую заводь плюхнулись Тульчинские. «А мы думали, что евреи — с рогами», — призналась маме через пару недель товарка по госпитальной столовой (мама начала работать официанткой). Да не каждый, наверное, вообще-то думал что-нибудь о евреях. Это потом, на Воробьевке появились Шухманы и Бокманы, и даже главврач Лапчинский, поляк, правда. Не помню, чтобы у меня с братьями Лаптевыми — Грязновыми (это была семья со сложными родственными связями) возникали разногласия по национальному вопросу. Вместе мы пасли коров. Вместе ходили на Лысую гору по малину, зимой — на лыжах, а позже — и в школу за 8 км (на Воробьевке была 4-х классная школа). Вот немцев мы ненавидели дружно — а видали мы их немало — в кино. Конечно, и наши представления о немцах были близки к тому, что у них — рога. Да, кажется, в какой-то крутой комедии и вправду были рогатые немцы.

На Воробьевке я впервые получил сигнал со своей исторической родины и не распознал его. Нам выделили огород, и благодаря нему мы не только избежали голода и унижений, которые испытали многие эвакуированные, но и смогли продавать свою картошку, а на выручку и покупать кое-что. Мне купили на том же базаре великолепные резиновые сапоги — желтые, блестящие, с невиданной окантовкой подошв, а на подошвах надпись «Made in Palestine». Читал я в те годы очень много — прочел и «Дон Кихота», и Н. А. Некрасова с примечаниями К. Чуковского и всего возможного Дюма, который был у сына Лапчинского, да и всю библиотеку госпиталя. Читал, не сказать чтобы, сознательно, а часто как гоголевский Петрушка, но ту непонятную надпись я запомнил и даже посмотрел на карте, где же эта Палестина, где делают такие прекрасные сапоги. Но никаких национальных ассоциаций у меня тогда не появилось.

(Когда мне стукнуло 40, появилась тяга посмотреть места детства. Была и более земная причина для поездки: мои хорошие московские знакомые Ася и Таня Великановы (Ася работала для Фонда помощи политзаключенным, а Таня была редактором «Хроники текущих событий»; я встретился с ней перед отъездом из Москвы, а когда вернулся из поездки, узнал о её аресте) просили меня передать деньги одному ссыльному армянину в пустынных степях Казахстана, а в Ташкенте, наоборот, отобрать деньги Фонда у провокаторши, которая прикинулась, было, политической жертвой.

Пейзажи Кургальджинского района, где жил ссыльный, еще раз напомнили мне Джезказган. Что касается Ташкента, никогда я там не был, и никакой ностальгии он во мне не вызывал. Вы знаете, как отбирать деньги у провокаторов, когда они чувствуют свою безнаказанность? И никто не знает. Поэтому я просто пришел в квартиру по адресу, сел в кресло и сказал: «Отдайте деньги». Эффект был неожиданный — она отдала все до последней сотни, хоть я и не представлялся и даже суммы не называл. «Вот за вещами, — сказала она, — придите завтра. Они у меня на даче». Я пообещал и немедленно уехал из Ташкента.

Воробьевку я сначала не узнал — так она захирела. Госпиталь после войны разъехался, а дом отдыха так и не возобновился. Я увидел фундаменты клуба и столовой, покосившиеся «корпуса» — одноэтажные домики в несколько комнат — госпитальных палат, заколоченная изба — бывшая школа. Зато как знак новых времен — магазин-стекляшка. Мои знакомые разъехались, кто куда, появились новые люди (и чего они появились — работать-то негде), удалось мне только поговорить с одним из Грязновых старшего поколения. Так и остался для меня этот поселок призраком счастливого детства).

 

ХАРЬКОВ

После войны мы переехали в Харьков. Мне кажется, еврейскую жизнь послевоенного Харькова описать нетрудно — ее почти не было. Одно из самых щемящих воспоминаний моего сердца — еврейские хлопоты бабушки Доры (дедушка Яша умер во время войны, а родителей отца я, по тогдашнему малолетству, не помню). Три года после приезда жили мы впятером в одной комнате на Москалёвке — бабушка, тетя Бася и я с родителями. Родители и тетя были простыми служащими, так что о наших достатках можете судить сами. Синагоги в Харькове уже не было, но бабушкины знакомые остались. У кого-то они собирались для молитвы, к какому-то старому резнику бабушка носила кур, и (sic!) они собирали деньги. «Для бедных», — говорила бабушка. «Старики решили»,- говорила бабушка. Я хорошо знал быт моих сверстников — мы были не богаче их. Наверное, были семьи и победнее. Наверное, были и одинокие немощные старики. Но сейчас я чувствую, что это нужно было и для бабушки с её друзями — так они могли ощущать себя осколком общины, осознавать смысл свого существования, выполняя заветы иудейской веры. Тогда

я, конечно, не задумывался об этом, но теперь, уже далеко задним числом, я начал понимать свою бабушку. Звали её Дора Наумовна Березина, и, может быть, кто-нибудь из читателей помнит о жизни своих бабушек и дедушек в те времена, в связи с ней или без. Автор был бы благодарен за любые отклики.

Я сказал, что еврейской жизни в Харькове почти не было. Конечно, это верно лишь в пределах моего опыта. Я был обычным русским интеллигентом с поражением в правах по пятому пункту, конечно. Но эти ограничения я чувствовал нечасто: когда, например, пытался изменить место работы. Гораздо более тяжело я ощущал грубый деспотизм, лицемерие и незаконность советской власти по отношению ко всем гражданам — любой национальности, социального положения, возраста и пола — тут уж было подлинное равенство, иногда только кое-кто оказывался равнее.

В начале 70-х годов несколько моих друзей уехали в Израиль. Дима Нудельман, у которого часто бывали приступы астмы, говорил мне: «У меня аллергия на советскую власть». Действительно, в Араде астма не прошла, но значительно смягчилась. Дети его, родившиеся в Израиле, уже подходят к тому возрасту, в котором я познакомился с Димой и его прелестной женой Рахилью. Дима — хороший инженер, даже слишком хороший для Харькова. Его начальник, недолюбливавший евреев, раздраженно говорил ему: «Я никак не могу Вам дать задание. Каждый раз Вы доказываете мне, что это или не нужно делать или невозможно сделать». По иронии судьбы, этот самый начальник, бывший член парткома института, недавно отбыл на ПМЖ в Израиль, кажется, с дочкой, удачно вышедшей замуж. Дима познакомил нас с Ильей Эренбургом — незадолго до его (Эренбурга) переезда в Израиль. Вы разве не знаете, что Илья Эренбург жил и умер в Израиле? Это совпадение вводило в заблуждение многих, и Илюша, большой шутник (в первый наш приход к нему, он, увидев, что мы заробели вступать на роскошный ковер, подбодрил нас: «Смелее. На востоке ценятся именно старые ковры»), иногда этим пользовался. Как-то он проводил отпуск в Крыму, жил на берегу в палатке. По ночам там сновали пограничники, проверяли документы. Увидев паспорт Ильи, пограничник сильно смутился: «А я слышал — вы умерли». «Но вы же видите — я жив».

Дима познакомил нас так же со своим учителем-математиком Самуилом Давидовичем Берманом и его замечательной семьей. Его жена Белла Наумовна и сыновья Павлик и Даня (тогда студенты) были тоже математиками, а дочь Наташа — учительницей в школе. Она начинала тогда писать и исполнять песни — такие простые и естественные, что было непонятно, чем они все-таки трогают слушателя. С . Д. был главой ( и сердцем, и душой) не только этой семьи, но и, я бы сказал, целого племени друзей семьи. Замечательно образованный, остроумный и доброжелательный, он постоянно бывал в центре разговоров и взрывов смеха. Чтобы показать уровень юмора в этих собраниях, могу привести лишь пару строк, застрявших в памяти. На день рождения кто-то подарил С. Д. стихи-перепев Мандельштама «В Европе холодно, в Италии темно, в России — демократия давно» и т. д., о демократии в России и о С. Д. лично. Как известно, КГБ (подобно незабвенному Паниковскому) не любил большого скопления людей в одном месте, тем более — смеются. А потом, как оказалось после установки в этой нехорошей квартире органов слуха, слушают, читают, обсуждают и размножают. Начались беседы в КГБ, о которых С. Д. тоже рассказывал с юмором. Как-то он сказал своему собеседнику, пытавшемуся поймать его на противоречиях: «Тут Вам со мной не справиться. Может быть, Вы сильнее меня в житейской логике, но в формальной логике я сильнее». В общем, опасаясь международной известности С. Д., «попёрли» его только с преподавания, оставив в институте на исследовательской работе. Впрочем, через некоторое время предложили вернуться к преподаванию, если перед этим он выступит с речью о международных кознях сионизма. В общем, студенты так и не услышали лекций С. Д. ни о кознях, ни об алгебраической логике, в которой он, действительно, был специалистом… Давно это было. Самуил Давидович умер в Харькове, немного не дожив до новых времен. Три года назад умерла в Израиле Наташа, оставив после себя несколько книг стихов и рассказов. Был у нее не юношеский даже, а детский дар непреходящего удивления жизнью. Ведь наша повседневная жизнь полна странностью, но только ясный взгляд может это заметить. Поэтому так резко звучат рассказы Наташи о простых вещах. Песни Наташи были того же свойства — простые и прозрачные. Исполнением своих песен на улицах Италии Наташа зарабатывала не только на жизнь, но и на путешествия — согласитесь, что не каждый, даже именитый бард удостоился бы премии столь искушенного жюри. Белла Наумовна, Павлик и Даня с семьями живут сейчас в Чикаго, и друзей у них не меньше, чем в Харькове, в чем я убедился, побывав 2 года назад на вечере памяти Наташи в одной из чикагских библиотек.

В 1969 г. в нашем институте ВНИИГидропривод КГБ организовал собрание для обсуждения и осуждения недостойного поступка инженера Льва Корнилова. Он вместе с друзьями — Генрихом Алтуняном, Владиславом Недоборой, Софьей Карасик, Аркадием Левиным, Тамарой Левиной, Давидом Лифшицем подписал открытое письмо в защиту Петра Григоренко, вступившегося за крымских татар. Лёва работал рядом со мной, был обычным знакомым, но никакой близости между нами не было. Происшедшее резко изменило наши отношения. К тому времени Г. Алтунян, В. Недобора, А. Левин и В. Пономарев были арестованы. Я начал бывать у Лёвы (вскоре после собрания его уволили), он познакомил меня со своими друзьями, с семьями тех, кто сидел. После обысков кое-какая литература у них осталась, так что я начал быстро образовываться. Конечно, я слыхал о диссидентах и раньше, но никогда с ними не встречался. Теперь меня прибило к своим.

Время было невеселое: в лагерях сидели люди, не посягавшие на основы государства, а просто осмелившиеся подать голос в защиту элементарной справедливости и порядочности. Оставшихся на свободе выгнали с работы (Лёва, например, пошел рыть туннели для прокладки труб под полотном шоссейных дорог — работа киркой и лёжа), на них надолго легла тень неприязни КГБ. Это было нечто неуловимое, но ощутимое, например, охладевали или вовсе прекращались некоторые знакомства. Были и обратные примеры, но реже. Так, мой другой знакомый по работе, Борис Ладензон, бывший одноклассник многих «подписантов», узнав об арестах, возобновил с ними старую дружбу. И уже в этом кругу мы с ним познакомились вторично.

Так тянулось три года — срок по ст. 187 УК. И вот грянул бал. Лёва пригласил меня на встречу вернувшихся друзей. Если бы я попал туда случайно, я подумал бы, что собрались приятели, вернувшиеся с горнолыжного курорта. Такого взрыва энергии и веселья я не видел ни прежде, ни потом. Ничего ущербного, лагерного или, наоборот, лагерно-герои­ческого. Просто собрались счастливые люди. К этому дню Юлий Ким прислал всем свою недавно вышедшую пластинку с песнями из «Бумбараша», и весь вечер гремел победный марш: «Ничего, ничего, ничего! Сабли, пули, штыки –всё равно! Ты, любимая, ты дождись меня, и я вернусь». В тот вечер я впервые увидел вернувшихся, которых прежде знал только заочно (кажется, только Владик Недобора приехал несколькими днями позже, т. к. его позже посадили), познакомился с Алтуняном, обаяние личности которого я испытывал всю последующую жизнь. С этого вечера начался период моего интенсивного знакомства с диссидентским движением. Так как я часто ездил в командировки в Москву, я встречался там со многими замечательными людьми — сестрами Асей, Таней и Катей Великановыми, С. А. Ковалевым, П. Г. Григоренко и его женой Зинаидой Михайловной (она очень деликатно обошлась с моей дочерью. Инна, тогда десятиклассница, неправильно ответила на ее какой-то вопрос по географии.

З. Н. заметила: «Плохо теперь учат детей в школе»), Л. Богораз, В. П. Эфраисоном, А. Подрабинеком. Я не стал «полным» диссидентом, т. е. не подписывал открытых обращений (несмотря на это, как пел Высоцкий, «мое фамилье-имя-отчество прекрасно знали в КГБ»), но как говорится, участвовал — перевозил, размножал и распространял литературу, делал кое-что в Фонде помощи политзаключенным, в «Хронике текущих событий» и т. п. В Москве же я завязал знакомство, которое вылилось потом в дружбу и даже братство (Каринэ и Сусанна Авакян назвали себя моими армянскими сестрами), с ереванскими диссидентами. Здесь мне следует остановиться, т. к., во-первых, эта тема выходит за рамки моих «Заметок», а во-вторых, есть люди, которые могут написать о диссидентском движении с большим знанием и правом. Алтунян, например, написал очень интересную книгу «Цена свободы. Записки диссидента» (издательство «Фолио», Харьков, 2000).

 

 

* Здесь я употребляю слово «иудей», чтобы отметить принадлежность к определенному миросозерцанию, в то время, как «еврей» — характеристика этническая.

От редакции: «Заметки стихийного иудея»
Александра Тульчинского, бывшего харь­ковчанина, живущего в Арлингтоне, передала в редакцию упоминаемая в «Заметках» Софья Карасик, вдова Владимира Недоборы, перед отъездом в Израиль.

С книгой Генриха Алтуняна «Цена свободы. Записки диссидента» можно ознакомиться в библиотеке НПЦ «Ами» Харьковского музея Холокоста.


МНЕНИЕ

Ишая Гиссер

РАЗГОВОР О ТЕРПИМОСТИ


Ишая Гиссер,
раввин, зав. кафедрой иудаики Международного института «ХХI век»

В последнее время я все чаще слышу призывы к толерантности, по-русски говоря — терпимости к чужому образу жизни, поведению, обычаям, чувствам, мнениям, идеям. Для меня, религиозного еврея, прожившего большую часть жизни в светском окружении, они зачастую просто непонятны. Если сводить их к воззваниям, требующим «не терять лицо» и вести себя по-человечески, то надрыв и напор, которым они обычно сопровождаются, оставляют меня в тягостном недоумении.

Объектом этих обращений, казалось бы, должны стать те, кто еще не научился сосуществовать с неподобными себе, но они-то как раз их и не слышат. И добраться до этого контингента с помощью призывов к совсем иной аудитории мне не представляется возможным. Большинство известных мне людей воспринимают непохожесть окружающих друг на друга как естественное явление. Законопо­слушность и невмешательство в личные дела соседей, отказ от насилия являются общим местом у всех моих знакомых. Ведь любой мало-мальски вменяемый человек понимает, что люди, ну просто все как один, не похожи на него самого, и это данность простая и очевидная. Разумеется, я знаю о существовании хулиганов, скинхедов, нацистов, убийц и насильников, но они не входят в мое окружение. Ими как аномалией должны заниматься правоохранительные органы. И предметом разбирательства должны быть не взгляды, а нарушения законодательства.

У меня нет сомнений в праве и даже обязанности формирования системой образования уважения к правам личности. Будучи в течение многих лет «белой вороной» в глазах окружающих, я не могу без почтения относиться к их соблюдению. Но, в первую очередь, соблюдение этих прав связано с уважением к законодательной системе, а это уже тема для иного разговора. Как я услышал однажды от Ю. М. Лужкова: «Тот, кто любит колбасу и уважает закон, не должен видеть, как создается и то, и другое». Вот и получается, что целевая аудитория пропагандистов терпимости для них недоступна, а все остальные и так соблюдают законы общества.

Однако я все чаще слышу в призывах борцов за толерантность опасные нотки. Уважение к правам, соблюдение правил общежития подменяются пресловутой «политкорректностью», и ее пропагандисты сами очень далеки от снисходительности к иной точке зрения. Шаг за шагом они теснят традиционные ценности, с успехом внедряя в умы отнюдь не уважение к чужым взглядам, а нетерпимость к носителям религиозной морали, религиозного мировоззрения. Если призыв к толерантности подразумевает отказ от понятия истины как такового, от абсолютной шкалы ценностей, то это для меня просто неприемлемо. Подход, признающий право на существование любой точки зрения как потенциально верной и отрицающий даже теоретическую возможность абсолютной правоты, исключается мною априорно. Я убежден,что принадлежность к любой религиозной конфессии вообще исключает подобный подход. Уважение к иному человеку вовсе не подразумевает уважение к его убеждениям! Признавая право каждого на собственную точку зрения, я совсем не обязан допускать, что она верна. Более того, если я иду на это, то лишь демонстрирую отсутствие принципов у самого себя. Разумеется, сами пропагандисты толерантности имеют убеждения, их терпимость направлена в первую очередь на них самих. Массовой промывкой мозгов они отстаивают свое право вести себя так, как считают нужным. А по отношению к тем, кто осмеливается бороться с их взглядами, они применяют все методы давления, пороча их, дискредитируя, травя, не давая работать по профессии... А если власть в их руках, то они прибегают и к насилию.

Мы являемся свидетелями грандиозной подтасовки, когда уважение к правам личности подменяется пропагандой определенного мировоззрения, основанного на отказе от религиозной традиции с насильственным внедрением безыдейности и беспринципности. Десятого числа месяца шват по еврейскому календарю Любавичский ребе Менахем-Мендл Шнеерсон принял на себя этот титул и связанную с ним миссию. На протяжении десятилетий он являл собой пример достойного поведения для любого религиозного человека. Будучи не только носителем, но и учителем ортодоксальной еврейской морали в ее наиболее жесткой, хасидской ипостаси, он был бескомпромиссным и несгибаемым во всех вопросах, связанных с еврейским законодательством, мировоззрением мира Торы. В тысячах речей, бесед, в десятках тысяч личных встреч он демонстрировал последовательную принципиальность в следовании традиционной системе ценностей иудаизма. В то же время с каждым (подчеркиваю, с каждым!) он был неизменно приветлив и внимателен. К нему приходили самые разные люди — евреи и неевреи, атеисты и христиане, раввины и политики. Его взгляды были ясными, вера в свою правоту, в истинность Торы — абсолютной! Он оставался носителем еврейского мировоззрения, самим собой. И это вовсе не мешало ему принимать любого человека таким, каков он есть.

Мне понятно, что взгляды многих из тех, с кем разговаривал Ребе, были для него абсолютно неприемлемыми, а зачастую — враждебными ему. Более того, сам Ребе всегда четко оговаривал свое несогласие со взглядами, противоречащими Торе, как в личных беседах, так и публично. Его нельзя упрекнуть в том,что он выражал свою позицию туманно или двусмысленно, в отсутствии жесткости в отстаивании своего мнения. Но к людям, к носителям этих неприемлемых для него взглядов, он относился с искренней доброжелательностью. Он боролся со взглядами, а не с людьми.

Именно отсутствие недомолвок, ясное и однозначное позиционирование снимало возможное недопонимание. Ребе представал перед людьми носителем определенных идей, четкого мировоззрения. С ним можно было не согласиться, но его нельзя было не понять. А там, где поставлены все точки над «i», нет места для недоразумений.

Не умаляя величия Ребе, я все же хочу подчеркнуть, что подобный подход является не его индивидуальной особенно­стью, но традиционной для еврейства нормой. В иудаизме нет еретиков, а есть люди, нарушающие закон. Взгляды никогда не были поводом для гонений, наказать могли только за деяния. Но даже по отношению к преступникам Талмуд формулирует максиму: «Грехи должны быть стерты, но не грешники». («Брахот», 10а).

В «Тана де-вей Элиягу раба» написано, что каждый еврей имеет право сказать: «Когда же мои деяния уподобятся деяниям моих праотцев Аврагама, Ицхака и Яакова»?! А значит, вполне уместно сравнивать себя с Ребе, хотя для меня очевидно, что я не могу служить даже карикатурой на этого человека. Однако этому я постараюсь у него научиться: хорошо относиться к людям, но не утратить собственную правду.


МНЕНИЕ

Тарас Возняк

УКРАЇНСЬКІ ПРОБЛЕМИ У СЕКТОРАХ ГАЗУ І ГАЗИ


Тарас Возняк,
головний редактор культурологічного журналу «Ї», начальник відділу зовнішних звязків та промоції регіону Львівської обласної ради

Україна в чомусь дуже подібна до Ізраїлю. І не тільки тому, що в Ізраїлю проблеми з Газою, а в Україні з газом. У світовій геополітичній розкладці сил ми опинилися в одному човні. І тільки наші геніальні державні мужі цього неначе не розуміють.

За безкінечними новорічними святами та мапет-шоу щодо ціни на росій­ський газ вони, здається, проочують те, на що їм належало б відреагувати. А саме – чергову ескалацію на Близькому Сході. Причому зреагувати не повторюючи, як ті папуги формули проштамповані в Москві чи Брюсселі, а виходячи з далекосяжної української перспективи.

Та ж Газа далеко, скажете ви. Не думаю. Тим більше, що події в Газі є далеко не випадковими. Це просто одна з ланок світової геополітичної гри. Про це можна багато говорити. Можна побачити в цій ескалації і «руку» ісламського фундаменталізму, і «руку» Москви, яка не тільки єдина розмовляє з представниками Хамасу як з представниками держави Палестина, але й озброює його, тишком-нишком і не без користі.

Не тільки Росія зацікавлена у мовчазній підтримці Хамасу. У Европі також плутають Хамас з палестинським народом. Як завжди, ЄС белькоче щось незрозуміле і ніяке.

Коли російське вій­сько «гарцювало» по Джахар-Калу чи Гроз­но­му, то ЕС перестрашено мовчало. Чому не закликало до пропорційної реакції Росії? Коли те ж російське військо, спровоковано чи не спровоковано, «прасувало» Грузію – Саркозі, вдаючи крутого, світового рівня політика, насправді прикривав безпомічність ЄС, що фактично допустив відторгнення частини суверенної території Грузії.

Українські державні мужі, які сьогодні возяться на лижах по Буковелях та Австріях, так нічого і не навчилися з прикладу Грузії. Грузію здали. Здали, бо газ, бо вибори, бо ЄС – голубка миру, і т.д. Цю маленьку країну реально прикрили тільки США. Невже наш МЗС не розуміє, що у випадку якогось конфлікту щодо України, брюсельські «голуби миру» тільки знизають плечами і закликатимуть до припинення бойових дій. Що у всіх випадках – і грузинському і, не дай Бог, українському, означатиме тільки одне — допущення поділу країни.

А тепер повернімося до Гази. Ця чергова війна чи операція є ще однією, і, на жаль, не останньою спробою втягнути малесеньку державку Ізраїль у гарячу фазу протистояння з велетенським арабським та ісламським світом. І розпочав цю війну зовсім не Ізраїль. Так, втрати з обох сторін не симетричні. Але саме цього і потрібно лідерам Хамасу – політичним банкрутам, які своєю ультраісламістською та антиізраїльською політикою довели життя у Газі чи не до найнижчого рівня. Потрібно було якось вийти з цієї ситуації. От і вийшли.

І ще одне. Ситуація теперішніх лідерів Хамасу нагадала мені «несмачну», але правдиву байку: Іван з Петром побачили на дорозі жида. «Давай надаємо йому по морді» – резонно запропонував Іван. «А як він нам надає?» – зважив свої можливості Петро. «А нам за що?» – здивувався Іван.

І дійсно, за що Хамас дістає по морді – це ж «несправедливо». Тепер він тільки скиглить та прикривається дітьми, жінками, старими та мечетями. А ще демонстраціями підсліпуватих «борців за мир» і представників іcламських діаспор. Про що, услід за російськими політичними маніпуляторами трублять і «українські» недалекоглядні телевізійні канали. Бо ж дійсно – навіщо задумуватися, якщо можна отримати інтерпретацію подій з Москви і тупо пережовувати московську жуйку. А про те, що саме Хамас дав команду закидувати Ізраїль ракетами, як тільки вийшов час перемир’я — на телебаченні якось забувають повідомити. Що саме Хамас постійно провокував і провокує Ізраїль – про це ані слова. Що саме хамасівські військові «стратеги» спланували свою «боротьбу на знищення Ізраїлю» так, щоб священних і невинних жертв було якнайбільше. Бо тільки на крові своїх співгромадян Хамас і може ще втримуватися при владі. Зараз, коли розпочалася наземна фаза операції, його можуть усунути від управління Газою.

А він тільки того і чекав. З гордо піднятою головою він піде у підпілля, бо ж як легальна сила він збанкрутів. Основною своєю тезою Хамас зробив не співжиття з Ізраїлем, а повне знищення Ізраїлю. Так, Ізраїль не ангел. І вміє «дати по морді». Бо інакше його просто давно не було б.

А от чи зможе «дати по морді» комусь Україна варто подумати. Натомість, ми до неможливості урізаємо військовий бюджет. І мовчимо у «тряпочку», як це роблять сьогоднішні наші можновладці. Бо наввипередки хочеться сподобатися Москві, бо не вистачає розуму самим подумати, бо легше повторювати, що скажуть брюссельські «прагматики» (чи циніки).


ПОЗДРАВЛЯЕМ!

Праведница Украины
Лина Григорьевна Шульга
27 марта отмечает свое 80-летие.

 

Буквально за несколько месяцев до юбилея в жизни Лины Григорьевны произошли два знаменательных события, которые отмечала не только ее семья, но и харьковчане – награждение Указом Президента Праведницы Украины орденом «За заслуги» III степени за мужество и самопожертвование, проявленные ею в годы Великой Отечественной войны, и выход в свет и презентация воспоминаний Лины Григорьевны, бывшего директора ГАХО, «Очерков истории Государственного архива Харьковской области», ставшие уже раритетом из-за небольшого тиража.

Мы желаем дорогой Лине Григорьевне, с которой тесно сотрудничаем на протяжении 20 лет, здоровья, бодрости духа и творческого долголетия.

 


ДО 120 –ТИ! МАЗЛ ТОВ!

НАРОЧНО НЕ ПРИДУМАЕШЬ

Хаим Йоави-Рабинович

НЕ ТОЛЬКО В ИЗРАИЛЕ ЗАБОТЯТСЯ ОБ УСЛОВИЯХ ДЛЯ ТЕРРОРИСТОВ

Арабские убийцы, отбывающие заключение в израильских тюрьмах, наслаждаются там условиями не хуже пятизвездочного отеля. О соблюдении их гражданских прав неустанно заботятся Высший суд справедливости (БАГАЦ) и юридический советник правительства.

В США тоже находятся люди, не на шутку озабоченные положением узников тюрьмы для пленных террористов, существующей при американской военной базе в Гуантанамо. Одна сердобольная американская американка (чье имя я указывать здесь не стану) направила во всевозможные инстанции, включая Белый Дом и Пентагон, бесчисленное множество писем с сетованиями на недостаток комфорта для узников Гуантанамо. И, наконец, удостоилась ответа. Привожу его в дословном переводе с английского языка.

 

Министерство обороны, Пентагон, Вашингтон, почтовый индекс 20016

Уважаемая ...!

Благодарю Вас за письмо, в котором Вы критикуете отношение к пленным членам организаций «Аль-Каида» и «Талибан», содержащимся в тюрьме в Гуантанамо (Куба). Американская администрация относится к данной теме с большой серьезностью и с интересом выслушивает все мнения на сей счет, включая Ваше.

Вас, несомненно, обрадует новость о том, что ввиду проявляемой Вами и Вашими единомышленниками заботы мы решили инициировать программу LARK (Liberals Accept Responsibility for Killers) — ЛАРК (целое слово переводится с английского как «жаворонок», а аббревиатура по смыслу расшифровывается как «Либералы берут шефство над убийцами»).

В соответствии с условиями новой программы, лично Вам поручается взять на попечение одного из террористов. Уже в ближайший понедельник в Ваш дом под усиленной охраной доставят на постоянное жительство Али Мухаммеда Ахмеда Бин-Махмуда.

Вы можете называть его просто Ахмед. Вам надлежит предоставить ему такие условия жизни, на обеспечении которых Вы настаивали в жалобе, присланной на наш адрес. Если для выполнения этой задачи Вам понадобится обслуживающий персонал, Вы вправе нанять его за свой счет.

Хотя Ахмед известен как социопат и как чрезвычайно склонный к насилию террорист, Вам — как мы надеемся — удастся в корне изменить его личность к лучшему. В этом Вам призван помочь гуманный подход, который Вы предлагаете применять к заключенным Гуантанамо с целью их перевоспитания на благо общества.

Еженедельно мы будем устраивать инспекции с целью проверять, удостаивается ли Ахмед в Вашем доме атмосферы и комфорта, которые Вы требуете предоставлять бывшим убийцам.

Желаю Вам внести практический вклад в важное дело преодоления межкультурных противоречий.

 

С глубоким почтением,

Дональд Рамсфелд, госсекретарь США
по делам безопасности

 

Английский оригинал письма мне предоставил Ари Стеймацкий, которого я благодарю за обнаружение этого любопытного документа и привлечение моего к нему внимания.

Автор публикации —
владелец компании «Рофэй асаким»,
перевод Шломо Громана


Улыбка месяца

 

 

 

 

«Забор», «Союзмультфильм», реж. Л. Атаманов, художник Р. Зельма.
ПОДПИСКА НА 2009 ГОД
Культурно-просветительная, информационная газета «Дайджест Е»
выходит 1 раз в месяц.
Харьковчане и жители Харьковской области могут подписаться на газету
в любом почтовом отделении связи
с любого месяца и на любой срок.

ПОДПИСНОЙ ИНДЕКС 21785
Желающие оформить подписку газеты из других городов должны обратиться в редакцию.
Для иногородних в стоимость подписки будут включены почтовые расходы.