2010
февраль
№2 (127)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

НАГРАЖДЕНЫ ЗА МУЖЕСТВО

За мужество и самопожертвование, проявленные в годы Второй мировой войны по спасению еврейского населения от фашистского геноцида Указом Президента Украины № 64/2010 от 27 января 2010 года награждены орденом «За мужество» III степени 122 человека. К 28 харьковчанам, награжденным орденами в прошлом году, прибавилось еще трое.

Поздравляем Юрия Ивановича Грота, Веру Митрофановну Костюковскую и Евгению Сергеевну Никитенко с высокой наградой. Мы преклоняемся перед их подвигом и желаем доброго здоровья и долгих лет жизни.


ХРОНИКИ МУЗЕЯ ХОЛОКОСТА

 


Посещение музея представителями дипкорпуса в Харькове 27 января.
Генеральный консул России Всеволод Филипп (2-й справа),
второй секретарь посольства гос. Израиль Алекс Клайман (2-й слева),
директор ИКЦ в Харькове Елена Клайман (3-я слева).
Экскурсию проводит Лариса Воловик (в центре)


Международный день Холокоста.
Студенты 1 и 2 курсов Академии гражданской защиты населения
в НПЦ «Ами» музея на лекции, посвященной гетто и концлагерям


Региональный директор «Натив» в Украине и Молдове
Феликс Миндель и Лариса Воловик


Народная Украинская академия. 9 классы на встрече в музее

 


Ст. научный сотрудник музея Юлана Вальшонок
проводит беседу с детьми детприемника «Гармония»


ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПАСТОРОВ

Когда 27 января 2010 года президент государства Израиль Шимон Перес произносил молитву «Кадиш» о жертвах Шоа, депутаты Бундестага встали, чествуя память погибших евреев. Депутат Севим Дагделен из Левой партии осталась сидеть на месте. Три пастора написали открытое письмо политику, которое Israelreport.ru публикует полностью.

 

Уважаемая госпожа Дагделен,

Уважение — это то, что охватывает человека, когда он оглядывается в прошлое. В день годовщины освобождения Аушвица Вы сидели в Бундестаге. Вы сидели там, когда Шимон Перес оглянулся в прошлое и увидел своего деда, когда тот сажал его, одиннадцатилетнего мальчика, в поезд, идущий в Израиль, пока деда не убили немцы. Вы сидели, когда он, выживший, произносил «Кадиш» в память о шести миллионах убитых, сидели, когда он, президент Израиля, сказал: «Никогда больше». Вы сидели там и остались сидеть на месте, когда поднялся весь Бундестаг.

Нам ясно, что Вы не сидите за партию нацистов в парламенте, Вы представляете Левую партию. В Вашей фракции Вы выступаете как «спикер политики миграции и интеграции». К кому обращаетесь Вы, оставаясь сидеть? Возможно, среди них также находятся приверженцы «Хезболла», с которыми Вы демонстративно требуете «Смерть! Смерть Израилю!»? Антисемитизм — это страсть, жаждущая смерти евреев. Только сидение производит не очень страстное впечатление, скорее, расчетливое. Словно подсчет велся о Вас. Вы не встаете в Бундестаге потому, что хотите сохранить там место? Быть может, Вы вовсе не антисемитка, а просто совершенно бесстрастный политик.

Именно это приводит нас в недоумение. «Многоуважаемые присутствующие, — сказал Шимон Перес в Бундестаге. — Шоа затрагивает сложные глубинные вопросы человеческой души. Насколько злым может быть человек»? После Ханны Арендт мы начинаем понимать, насколько банальным может быть зло, она описывала банальность зла как «нежелание»: «В этом нет глубины, нет ничего демоничного. Это просто нежелание попытаться представить себе, что происходит с другим человеком». Просто нежелание «представить себя на месте другого человека». На месте одиннадцатилетнего мальчика, которого дед приводит к поезду. На месте 86-летнего мужчины, который говорит Вам: «Я благодарю Вас».

Просто нежелание проявить сочувствие. Простое желание ничего не знать. Раньше Вы шли вместе со всеми, сегодня Вы остались сидеть, и это вызывает отвращение. Церкви, которые мы представляем, являются церквами культур, открытыми домами, и некоторые беседы ведутся в них открыто, так что это может причинить боль. Вы тоже были здесь гостем. Вы им больше не будете, Ваше посещение нежелательно. Вы отказали в уважении тем, кто выжил, Вы нас безнадежно потеряли.


Пастор Барбара фон Бремен,
Церковь св. Петра, Дортмунд;
Пастор Томас Шёпс,
Bleckkirche Gelsenkirchen;
Пастор Томас Вессель,
Церковь Христа Бохум

 

 

ПАМЯТЬ И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ЗВЯГЕЛЬ, 1941

Интервью корреспондентов Spigel Martin Doerry и Klaus Wiegrefe c Annette Schucking-Homeyer, немецкой сестрой милосердия, работавшей с 1941 г. по 1943 г. в украинском городке Звягеле (Новоград-Волынский).

 

Spigel: Большинство немцев после войны отрицало, что они знали о холокосте. С 1941 по 1943 вы работали в немецком Красном Кресте в тылу Восточного фронта. Когда вы узнали о том, что евреев убивают?

Annette Schucking: Уже в поезде по дороге туда. Это был октябрь 41-го. Я и еще одна сестра должны были руководить санаторием для солдат в Звягеле (Новоград-Волынский), это городок в 200 километрах к западу от Киева. В Брест-Литовске к нам подсели два солдата, я не помню, были они эсэсовцами или обычными солдатами. И один из них вдруг рассказал, что должен был в Бресте расстрелять одну женщину. Она просила пощадить ее, так как у нее была сестра-инвалид, о которой больше некому заботиться. Он попросил привести сестру и расстрелял обеих. Мы ужаснулись, но вслух ничего не сказали.

Spigel: Он бахвалился этим?

Annette Schucking: Не знаю.

Spigel: Многотысячная еврейская община в Звягеле была уничтожена еще до вашего приезда. Когда вы об этом узнали?

Annette S.: Один пожилой офицер объяснил нам в день приезда, что евреев здесь больше нет, они все мертвы, а их дома стоят пустыми.

Spigel: Он отвел вас в сторонку?

Annette S.: Нет, это было сказано вечером за столом. Чуть позже я написала об этом родителям. В письме стоя­ло также, что я, со слов соседок, по ночам кричала: «Но так нельзя, так нельзя делать ни в коем случае, это против международного права».

Spigel: Как выглядел город?

Annette S.: Дома евреев были разграблены, на полу в грязи валялись обрывки с еврейскими письменами. Нам рассказывали, что если поискать, то можно найти очень красивые семисвечники. Один из офицеров даже забрал такой семисвечник домой.

Spigel: Вы видели массовые захоронения?

Annette S.: Командир саперной бригады предложил нам как-то прогуляться по старой крепости Звягеля. И на берегу реки он указал одно место и сказал, что там похоронены 450 еврейских мужчин, женщин и детей. Я промолчала.


Согнанные немецкими оккупантами еврейские мужчины,
женщины и дети роют себе могилу перед расстрелом.
4 июля 1941 года. Storow (Украина). Das Bundesarchiv

Spigel: Вы знаете, сколько всего человек было убито в Звягеле?

Annette S.: Нам в санатории помогали местные украинки, они рассказывали о десяти тысячах убитых. Жертв в любом случае было очень много, мы это поняли, когда через несколько недель после нашего прибытия в Звягеле открылся огромный одежный склад национал-социалистического благотворительного об­щества (NSV). Так как гардероб у наших украинских помощниц был небогат, один офицер спросил меня, не хотят ли они взять что-нибудь со склада, и тогда я пошла туда с ними. Кроме прочего там было очень много детских вещей. Некоторые из девушек не хотели ничего брать. Другие брали и благодарили: «Хайль Гитлер!». Я написала своей матери, а та немедленно сообщила своим сестрам в Гамбурге, что они ни в коем случае не должны брать одежду со складов NSV, так как это вещи убитых евреев.

Spigel: Сами вы не были непосредственным свидетелем преступлений?

Annette S.: Нет. Хотя однажды это чуть не произошло. Для санатория я каждую неделю получала продукты и пиво в Ровно, в ста километрах от Звягеля. В Ровно было большое гетто. Однажды — в июле 1942-го — пивная, в которой работало много евреев, оказалось закрытой. Мы поехали к гетто — оно стояло пустым. Было очевидно, что его только? что очистили. Мы увидели как люди в немецкой униформе сгоняют в кучу женщин и детей, которые, видимо, где-то прятались. Полагаю, их потом расстреляли. Я разревелась и поехала назад в Звягель, жалея, что не могу прямо сейчас вернуться домой..

Spigel: В Ровно людей убивали тысячами в несколько приемов. Известны ли вам подробности об этом?

Annette S.: В Ровно я часто заходила в армейский штаб за карточками. И солдаты так преспокойно рассказывали там о переселениях. Мне конечно, было интересно, что это за переселения...

Spigel: ... и вы выяснили, что это эвфемизм, скрывающий убийства евреев.

Annette S.: Да, но я не помню точно, как и когда я об этом догадалась. В штабе же мне тогда объяснили так: «Вечером нас информируют, что в районе таком-то на следующий день будет проходит переселение, поэтому возможен шум. Но это не наше дело, мы не должны вмешиваться». Сегодня известно, что расстрелы проводились айнзацгруппами и полицией.

Spigel: Заходили ли они тоже к вам в санаторий?

Annette S.: Этого я не знаю. Они носили обычную форму и вели себя как простые солдаты.

Spigel: 5 ноября 1941-го вы написали своим родителям: «Папа был прав, когда говорил, что от людей без моральных предрассудков исходит особый запах. Я могу сейчас отличать таких людей, от многих из них пахнет кровью. Весь наш мир превратился в огромную скотобойню». Вам казалось, что вы можете распознать убийц?

Annette S.: Да, мне так казалось. Если человек распоряжается жизнью и смертью других людей, он двигается и ведет себя иначе, чем остальные. Показывает, что все в его руках.

Spigel: Вы избегали таких людей?

Annette S.: Я могла выбирать, с кем общаться.

Spigel: В ваших письмах снова и снова встречаются пассажи вроде «но евреи, которым принадлежало большинство местных лавок, все мертвы» или «евреев здесь в Звягеле больше нет». Об убийствах вы ничего не пишете. Вы боялись цензуры?

Annette S.: Конечно. Знаете, я была боязливой девушкой. Моей матери — я на нее не похожа — я тогда написала, что она бы здесь и дня не выдержала. Я уверена, что она бы сразу придумала, как выбраться оттуда. Ведь тот, кто там оставался, поддерживал тем самым систему. Но я не знала, какой предлог мне найти. А чтобы вернуться в Германию, нужно было разрешение.

Spigel: Думаете, ваша семья понимала ваши намеки?

Annette S.: Разумеется.

Spigel: Говорили ли вы об убийстве евреев с другими сестрами?
Annette S.: Нет.

Spigel: Но каждый знал, что происходит.

Annette S.: Знали ли солдаты на фронте, мне сказать трудно. Но все, кто был в тылу, особенно те, кто задерживался в тылу подольше, знали.

Spigel: Почему вы так уверены в этом?

Annette S.: Потому что в разговорах всегда подразумевалось, что каждый из нас знает. Я еще не рассказала, как меня однажды сопровождал фельдфебель, кажется, из Мюнстера, по имени Франк. И он говорил, что вызовется через пару недель участвовать в большой расстрельной акции, потому что хочет, чтоб его повысили в звании. Я сказала ему, чтоб он и не думал об этом, потом он не сможет спать.


Массовые расстрелы евреев в Мизоче Здолбуновского района Ровненской обл.
14 октября 1942 года здесь были расстреляны
1700 евреев, которых согнали в гетто из окрестных сел.
Das Bundesarchiv

Spigel: И?

Annette S.: Он меня не послушал, а потом действительно жаловался, что ему не по себе. Я предупреждала, сказала я.

Spigel: Почему он решил вам довериться?

Annette S.: Разговоры с солдатами часто переходили на личное. У мужчин, которые долго обходились без женского общества, была потребность выговориться. А украинки по-немецки не понимали. В другой раз я ехала на грузовике, и водитель безо всяких предисловий стал рассказывать как в Казатине несколько сотен евреев два дня морили голодом, прежде чем расстреляли, потому что расстрельная команда была занята в другом месте.

Spigel: Он беседовал с вами с глазу на глаз?

Annette S.: Да. Еще об одном немецком фермере, который имел в Звягеле влияние, господине Негеле из Гессена, часто рассказывали такую историю. Мимо его дома гнали колонну евреев. Его экономка, еврейка, якобы рассмеялась, увидев это. И тогда он выгнал ее из дома и заставил присоединиться к колонне. Что я окружена преступниками, я поняла очень быстро.

Spigel: Вы писали своей матери: «Скоро и я справлюсь с тем, чтобы преодолеть внутренний протест, и смогу воспринимать все гораздо легче. Даже самые приличные люди здесь уже дошли до этой стадии. Если не видишь всего этого, а по большому счету все уже позади... то можно постараться забыть. Пока, однако, я чуть с ума не схожу, когда вижу ребенка и знаю, что через 2-3 дня его не будет в живых». Читается так, будто вы искали способ как-то примириться с окружавшими вас ужасами.

Annette S.: Об этом я не очень хорошо помню. Возможно, я написала это лишь, чтобы обмануть цензуру.

Spigel: В ваших письмах попадаются и пассажи, судя по которым, вы и сами попали под влияние среды...

Annette S.: Нет. Мой отец был адвокатом, но в 1933 г. ему запретили работать по специальности. Я очень боялась цензоров. Антисемиткой я никогда не была, во время войны мы помогали евреям.

Spigel: Рассказывали ли вы после войны о том, что творилось в Звягеле?

Annette S.: Я думала, что солдаты сами не будут молчать. Но я ошибалась. Еще в 1945 г. я предложила прокурору в Мюнстере, у которого я проходила практику двумя годами раньше и который к тому времени возглавил тамошнюю прокуратуру, завести дело для того, чтобы начать сбор доказательств. Ведь тогда все факты были в руках: какие части и когда размещались в Звягеле. Но он сказал, пусть этим занимаются англичане. Он был слишком труслив, наверное. Через три-четыре года я пошла в еврейскую общину в Дортмунде, где тогда жила, но и там никто Звягелем не заинтересовался.

Spigel: А позже?

Annette S.: В тогдашних органах юстиции с коллегами, которые тоже были на востоке, нельзя было разговаривать открыто. Везде по-прежнему сидели старые нацисты. Лишь за несколько лет до моего выхода на пенсию тема Звягеля снова всплыла. Я была судьей по вопросам соц­обеспечения и получила в 1974 г. документы одного фо­льксдойче, который хотел записать себе в пенсионный стаж службу в немецкой полиции в Звягеле в 1941 г. Он входил тогда в так называемую украинскую «шуцманшафт» и, как я полагала, был причастен к тем самым «переселениям». Я написала ему, что знаю, что происходило в октябре 1941 г. в Звягеле, и что он должен подать заявление на отвод моей кандидатуры по предвзятости. Он сделал это, а мой коллега засчитал ему службу в полиции в пен­сионный стаж. К сожалению, закон был на его стороне.

Spigel: Вы не подали на этого человека в суд?

Annette S.: Он был лишь маленьким винтиком. Но я послала запрос в Людвигсбург по поводу событий в Звягеле. И дала показания. Напрямую я могла свидетельствовать лишь против фельдфебеля Франка. А его найти не удалось.

Перевод с немецкого Игоря Петрова

 

 

МНЕНИЕ

РАССТРЕЛЫ В УКРАИНЕ —
ПО-ПРЕЖНЕМУ ТАБУ

На территории Украины не было концлагерей и газовых камер: украинских евреев расстреливали и сбрасывали в ямы. Почему больше 60 лет эту страницу истории обходят молчанием? — таким вопросом задается Матильда Гоанек в статье, напечатанной в газете Le Temps.

В лесу у села Лисиничи, Львовская область, валяются пакеты из-под чипсов и пустые бутылки. Кто-нибудь помнит о том, что здесь более 60 лет назад были убиты и сброшены в ямы, как скот, сотни тысяч евреев, расстрелянных нацистами? Об этой странице истории когда-то напоминала надпись на иврите, но теперь обломки фанерной доски валяются на опавших листьях, свидетельствует автор статьи.

Берди Мерон рассказал журналистке, что людей колоннами гнали в этот лес, где пулеметы стреляли без остановки. Старый украинец не понимает, почему ни государство, ни люди не вспоминают о тех событиях.

Святой отец Патрик Дюбуа провел расследование и опубликовал его результаты: на территории Украины находятся сотни общих могил. В 1941 году мобильные батальоны смерти айнзацгруппы уничтожили более миллиона украинских евреев.

В современном Львове на сегодняшний день действуют лишь две синагоги. Редко встречаются памятники, посвященные Холокосту. Еврейское гетто регулярно подвергается осквернению. По мнению исследователя Тарик-Сирила Амара, современное украинское общество сконцентрировано исключительно на украинской истории. Большая часть жителей Львова не признает еврейского наследия города.

Борис Забарко, еврейский ученый, переживший немецкую оккупацию, говорит: «Никто из представителей власти не интересуется вопросом о еврейских захоронениях времен войны. Здесь, в Киеве, где десятки тысяч евреев были убиты в Бабьем Яру, нет ни одного музея Холокоста. Это позор и катастрофа для нашей страны».

По мнению Амара, власти хранят молчание по двум причинам: во-первых, еще до прихода немцев само местное население устраивало еврейские погромы, а во время оккупации немаловажную роль в массовом истреблении евреев сыграли украинские полицейские…

Современная Украина переживает настоящий исторический конфликт между Холокостом и другой трагедией — Голодомором, говорится в статье. Признание на международном уровне Голодомора стало поводом для безудержной политической кампании, на фоне которой равнодушие властей к памяти о Холокосте выглядит вопиюще.

Украинский политолог Андрей Портнов говорит: «Если Украина хочет быть европейской страной, недостаточно улучшать наше законодательство и наши газопроводы — мы также должны принимать участие в дебатах по общим важным темам. Совершенно очевидно, что Холокост является одним из ключевых элементов послевоенной европейской идентичности».

Источник: Le Temps

 

МНЕНИЕ

Лео Яковлев, Харьков

ЧИТАЯ ВОСПОМИНАНИЯ П. СУДОПЛАТОВА

Во время работы над книгой «Товарищ Сталин: роман с охранительными ведомствами Его Императорского величества» мне пришлось пролистать множество изданий, касающихся, в той или иной степени, жизни и деятельности нашего покойного вождя, среди которых были и мемуары Павла Судоплатова под названием «Спецоперации. Лубянка и Кремль, 1930-1950 годы».

Сразу же скажу, что карьера Судоплатова и его лубянские деяния не совместимы с моими представлениями об истиной человеческой морали и нравственности, но, по воле Судьбы, ему могла быть доступна ранее закрытая информация.

Насколько он открывает ее своим читателям судить трудно, и мне остается пользоваться ею в доступных пределах его откровенности.

При чтении этих воспоминаний я обратил внимание на то, что значительная их часть посвящена «еврейским» проблемам, что, вероятно, было вызвано не только желанием Судоплатова заинтересовать своих издателей (книга впервые была издана в США) «модной» тематикой, но и личными обстоя­тельствами; чекист был женат на еврейке, носившей известную в Харькове фамилию. И был однолюбом.

Среди еврейских вопросов, отраженных в его мемуарах, я бы выделил историю «Крымской еврейской советской республики», идею создания которой будто бы выдвинул Еврейский Антифашистский комитет, за что и был почти в полном составе расстрелян в 1952 году по личному указанию Сталина, одобренному, как тогда было принято, «партией и правительством».

Мне уже даже в ХХI веке, когда речь заходит об этих жертвах антисемитского советского государственного террора, приходилось слышать, в том числе, от евреев, повторение сталинских слов: «Они же, т. е. евреи, хотели захватить Крым». Таким образом, евреи в данном случае представали в образе мародеров, стремившихся воспользоваться достоянием крымских татар и других депортированных из Крыма национальных меньшинств. Эта ситуация меня коробила, и я опубликовал содержание своего личного разговора с академиком Л. С. Штерн, состоявшегося летом 1955 года. Тогда на мой вопрос о Крыме Лина Соломоновна (одна из членов ЕАК, избежавшая расстрела) сказала, что это была провокация Сталина, и в ЕАК эта идея, как согласованная с вождем, поступила через П. Жемчужину (жену Молотова). Судоплатов полностью подтвердил эту версию, указав, что провокацию свою вождь осуществил до оформления решения о «наказании» крымско-татарского народа.

К числу «еврейских», по своему содержанию, страниц воспоминаний чекиста можно отнести и историю Р. Валленберга. Будучи еще тинэйджером, я случайно услышал о том, что Валленберг был убит в Будапеште в 44-м, а вся остальная его лубянская история была гнусной игрой советского руководства с влиятельными родственниками героя. Об этом я как-то написал в одной из прибалтийских газет, а потом этот сюжет использовал в одной из своих книг. Поэтому я внимательно вчитывался в валленберговские страницы мемуаров Судоплатова, который, однако, лишь перечислил разные советские версии этого позорного для советских властей дела. В тоже время Судоплатов меня косвенно убедил в том, что в пределах бывшего СССР Валленберг никогда не бывал. По данным чекиста-мемуариста, им приведенным, Валленберга ни на Лубянке, ни в других российских тюрьмах никогда никто не видел. Как подпоручик Киже, он только присутствовал в различных «бумагах», сварганенных в разное время советской охранкой. Судоплатов назвал одно лишь имя — некоего подполковника Копелянского, который постоянно допрашивал Валленберга во внутренней тюрьме Лубянки, но мемуарист тут же сообщает, что Копелянский никогда этого не подтверждал, и что Копелянский не помнит подследственного с таким именем». В тоже время, среди множества сфальсифицированных советских «официальных документов» по делу Валленберга, приводимых Судоплатовым, есть и сообщение Вышинского шведскому послу от 18.08.1947 г. о том, что Валленберг, «скорее всего, стал случайной жертвой уличных боев в Будапеште». Эта версия «главного лжеца» Советского Союза на сей раз, мне кажется, ближе всего подходит к той, которую я слышал в 40-х годах и согласно которой Валленберг был застрелен в Будапеште на следующий день после его задержания советской комендатурой.

Вспоминает Судоплатов и «дело врачей», к которому лично он не был причастен. Касаясь возможной депортации еврейского населения из крупных городов, в частности, для решения вечного «квартирного вопроса», возникавшего в случае планировавшейся Сталиным массовой замены партийной и советской администрации в стране, Судоплатов отвергает эту версию, так как не сохранилось никаких «бумаг» о подобных планах. Аргументы Судоплатова удивительны, т. к. ему лучше других были известны «спецоперации Лубянки» (вроде убийства Михоэлса), по которым никогда не было никаких «бумаг». В то же время на другой странице своих воспоминаний Судоплатов пишет о своем коллеге Питовранове, лубянском функционере, арестованном по делу Абакумова и, при этом, о письме, которое этот опальный «боец невидимого фронта», находясь в тюрьме, написал Сталину весной 1952 г. Однако Судоплатов обходит молчанием то, что Питовранов в этом письме цитирует Сталина, сказавшего на каком-то секретном сборище лубянского актива, что евреи в СССР в 50-х годах более опасны, чем советские немцы в начале 40-х годов, и предлагает вождю свои услуги по устранению этой опасности, имея в виду судьбу тех «опасных» немцев. Предложение Сталину понравилось, и он, пару раз встретившись с этим энтузиастом лично, велел его подлечить в правительственном санатории, т.к. работа ему предстоит большая. В ноябре 1952 года (!) этот активист был возвращен в строй на Лубянку.

Таким образом, все плодотворные идеи по «еврейскому вопросу» — крымская провокация, убийство Михоэлса и депортация — исходили от вождя (а убийством Михоэлса, по воспоминаниям Алиллуевой, он командовал лично). В помощниках у вождя в таком «святом» деле недостатка не было и то, что третье из вышеуказанных его начинаний все же обошлось без крови и страданий людей, объясняется лишь форс-мажором, перед которым бессильна всякая земная сволочь, какой бы могущественной она не казалась.

Служебная деятельность и личная жизнь Судоплатова были временами связаны с Харьковом, и этот город иногда появляется на страницах его воспоминаний. В частности, касаясь участия КГБ в «атомном проекте», он описывает, как в оккупированный Харьков, чтобы украсть секреты УФТИ, прибыл некий Гоутерманс, ставший потом «борцом за права человека», чья книга «Чистка в России» относительно недавно была издана местными «правозащитниками». Судоплатов же сообщает при этом пикантную подробность: этот «профессор» появился в Харькове в эсэсовском облачении. Каков борец! Впрочем, эсэсовскую форму носил нацист-интеллектуал Вальдхайм, ставший впоследствии генсеком ООН. Так что, в жизни всякое бывает.

Некоторое время назад я сделал Гоутерманса персонажем своего эссе об ученых-коллаборационистах («Шалуны в профессорских мантиях»), и свидетельство Судоплатова подтверждает мою правоту — такие вещи ради будущего забывать нельзя.

Конечно, все познается в развитии, и если бы я сегодня готовил свой вышеупомянутый очерк, то к трем его персонажам — Тимофееву-Ресовскому, Хайдеггеру и Гоутермансу, запятнавшими себя общениями с нацистами, я бы непременно добавил такого «шалуна-профессора», как лауреат Нобелевской премии 1973 года Конрад Лоренц. Будучи родом из биологической родины гитлеризма — Австрии, этот профессор-нацист в 30-40-х годах минувшего века в помощь своему земляку и кумиру, людоеду Адольфу, разработал теорию «устранения» некачественных народов. Возможно, что эти его «научные достижения» не были известны Нобелевскому комитету.


ИЗ СЕМЕЙНЫХ АРХИВОВ

В Харьковском музее Холокоста собран архив коллекций, подаренных держателями семейных архивов. Газета «Дайджест Е» периодически публикует фотографии и документы из своего фонда с описанием историй.
Арон Старосельский,
1900 года рождения
.
В годы НЭПа добровольно принял на себя вину мужа своей сестры Рахили, у которой было двое малолетних детей; отсидел 2 года в сибирских лагерях.
Фото 3.02.1926 г. «скитальца-сибиряка», как он сам написал на обороте.

Из семейного архива Леонида Леонидова.
Публикуется впервые.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Абрам Гурвич-Альперт,
1881 года рождения.
Один из сыновей служки Днепропет­ровской синагоги. До революции работал у Зингера в Николокозельске зав. нефтебазой. Как-то полицейский предупредил его, что будет погром. И, погрузив все на подводы, семья бежала в Кривой Рог. До войны работал на Криворожстали.
Фото 1953 г.

Из семейного архива Янины Подгаевской, Днепропетровск.
Публикуется впервые.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КЛУБ ЗНАМЕНИТЫХ ХАРЬКОВЧАН


Григорий Ганзбург, Харьков

К 80-ЛЕТИЮ МАРКА КАРМИНСКОГО


Марк Карминский, 1995 г. Из личного архива фотохудожника Юрия Щербинина

Уже в пятнадцатый раз день рождения композитора мы отмечаем без него. В 1995 году М.В. Карминскому было 65 лет, и все восприняли его уход как трагически раннюю смерть. Никому Карминский не казался человеком пожилым, тем более старым. Таково наше сегодняшнее восприятие возраста. С каждой эпохой оно меняется, и мы парадоксальным образом представляем композиторов разных столетий, проживших одинаковое число лет, как людей разного возраста. Размышляя, например, о судьбе Баха, мы думаем о человеке, умершем в почтенной старости. А жил Бах 65 лет. Весьма пожилым, успевшим состариться кажется нам Б. Сметана, который умер в 60. Самый разительный пример связан в истории поэзии с Т. Шевченко, которого большинство почитателей представляют человеком преклонных лет, а было ему 46...

Совершенно особое значение имеет возраст для композитора. По биографиям и хронографам творчества известно, что сочинения, созданные после 50-ти, после 60-ти, — это почти всегда лучшие вещи автора (если, конечно, ему выпало дожить до таких лет). Теодор Адорно даже полагал, что только поздний период творчества композитора позволяет верно судить о его стиле. Именно поэтому ранние кончины, например, Перселла (36), Березовского (32), Моцарта (35), Шуберта (31), Мендельсона (38), Бизе (37), Шопена (39) — воспринимаются нами как культурно-исторические катастрофы.

В судьбе М.В. Карминского было много счастливых свершений, но были и стороны трагические. Случилось так, что его сочинения последних лет, вещи самые важные, мудрые, созданные на вершине мастерства (и, добавлю в скобках, созданные из последних сил среди мучений смертельной болезни),— оказались наименее известны.

Достаточно давно Карминский был оценен как крупная фигура в современном музыкальном театре. Для театра — оперного, драматического — он чрезвычайно активно работал в молодые и зрелые годы, став автором четырех опер (среди них «Десять дней, которые потрясли мир», «Иркутская история» — с успехом поставлены во многих театрах Украины, России, Чехии, Германии), музыки к многочисленным постановкам в украинском, русском, еврейском театрах. Всенародную славу композитору принесли 5 авторских грампластинок (наиболее популярная из них — запись мюзикла «Робин Гуд» с участием Иосифа Кобзона, Льва Лещенко, Валентины Толкуновой, Евгения Леонова — стала любимой пластинкой уже не одного поколения детей). Музыка Карминского достаточно много издавалась и имела широкий резонанс в прессе.

И вот настал тот самый, поздний период (по Адорно — лучший и важнейший), он совпал с известным всем нам периодом, когда обанкротившиеся музыкальные издательства прекратили печатать ноты, звукозаписи — только коммерческие, филармонии едва дышали. Карминский тяжко переживал все те новые препятствия, которые возникли для профессиональной жизни музыкантов из-за экономических причин. Но одновременно он был счастлив тем духовным раскрепощением, тем глотком свободы, которые подарила ему новая эпоха, годы ослабления и разрушения тоталитарной системы.

Карминский всегда не терпел идеологической, интеллектуальной несвободы. Сегодня я, без боязни кого-либо подвести, могу вспомнить хотя бы такой штрих: радиоприемник в его доме многие годы был настроен на волну радиостанции «Свобода». Карминский был, наверно, одним из самых ревностных и благодарных радиослушателей, его осведомлённость по этой части заставляла думать, что он находится у приемника круглосуточно. Помню, как не раз он переносил на другое время телефонный разговор, поскольку в тот момент что-то важное передавала «Свобода»...

В творчестве композитора эти годы ознаменовались сочинениями для струнного оркестра (в их числе, например, сюита «Лики барокко»), композициями для хора без слов («Лакримоза», «Поминальный плач по отцу Александру Меню») и на стихи Б. Пастернака, М. Цветаевой, В. Ходасевича, Д. Мережковского, связанными с традициями духовной музыки.

Последние пять лет М. В. Карминский был непременным участником крупнейшего в Украине Международного музыкального фестиваля «Харьковские ассамблеи», инициатором и художественным руководителем которого является пианистка и певица Татьяна Веркина — музыкант, высоко ценимый Марком Вениаминовичем. Многим памятны премьеры его новых сочинений в фестивальных концертах. Последнее при жизни автора исполнение его музыки также состоялось на этом фестивале всего за несколько дней до кончины. Марк Карминский выступил и как музыкальный писатель. Он опубликовал в ежегоднике «Харьковские ассамблеи» яркие, содержательные литературные эссе о композиторах-романтиках Франце Шуберте, Феликсе Мендельсоне и Роберте Шумане.

В июне 1995 года в Харькове вышли в свет два последних прижизненных издания произведений мастера — хоровой сборник «Дорога к храму» и «Еврейская молитва» для скрипки соло. Эти издания были подготовлены к печати Институтом музыкознания, научным сотрудником которого М. В. Карминский оставался до последних дней жизни. В его планах были научно-публицистические книги «Новеллы о композиторах и людях искусства», «Композиторы и музыковеды в симпатиях и антипатиях», он планировал написать историческое исследование о роли еврейских музыкальных деятелей в мировом художественном процессе. Эти замыслы остались нереализованными, как и намерение зафиксировать в мемуарном очерке события, связанные с кампанией борьбы против космополитизма, в частности, историю преследований харьковского композитора Дмитрия Клебанова, запрета его Первой симфонии, посвященной жертвам «Бабьего Яра».

Чрезвычайно плодотворной была общественная активность композитора в эти последние годы и даже месяцы: музыка М. В. Карминского составила программу беспрецедентного детского хорового фестиваля, проходившего в Харькове в 1993 году, при его участии был создан благотворительный Фонд поддержки молодых дарований (и в последний год жизни Карминский — активный член Правления этого фонда, вместе с поэтом Борисом Чичибабиным, пианисткой Татьяной Веркиной, тогдашним мэром Харькова Евгением Кушнаревым). С энтузиазмом участвовал он и в создании объединения творческой интеллигенции «Круг», которым руководит Ирина Слета.


Из архива Григория Ганзбурга
с дарственной надписью
Марка Карминского

 

Все эти стороны его деятельности нашли отражение в книге «Воспоминания о Марке Карминском», вышедшей в 2000 году в Харькове. Авторы этого сборника рисуют в основном светлые стороны, а жизненный облик человека — всегда сочетание, игра светотеней. Ни один живой человек не состоит только из достоинств, ни один не бывает всегда и во всем прав, безупречен, справедлив... Теневые стороны так же важны для портрета, как и светлые. Человеческая натура неповторимо проявляется и в неудачах, ошибках, заблуждениях, слабостях. Я помню тысячи разных выражений лица Карминского в разные моменты общения с ним. Выражение лица — как мгновенно исчезающий рисунок души. И лишь один раз мне показалось, что я увидел душу Карминского ясно и глубоко. Это был неожиданный и очень неловкий момент при обсуждении в Союзе композиторов какой-то из премьер. Гостья из Киева (музыковед, занимающая влиятельную должность), высказываясь хотя и не грубо, но более резко, чем это обычно делают щадящие самолюбие друг друга харьковчане, покритиковала новое сочинение Карминского. Речь шла о незадолго перед тем прозвучавшей сюите; премьера имела успех, автор пережил эйфорию, и вдруг критик говорит об этой музыке как о примитивной и не имеющей художественной ценности... Когда киевлянка произносила свою речь, я как раз смотрел на лицо Карминского, ставшее похожим на лицо плачущего ребенка. Такое выражение не может быть описано словами, и я не уверен, что даже фотосъемка успела бы ухватить момент этого мимолетного страдания. То был короткий миг, когда человек не контролировал выражение лица и можно было увидеть обнаженную душу. В моменты успеха, когда принимают поздравления и похвалы, таких душевных глубин не увидеть...

Когда-то в 20-е годы существовало понятие «советизация оперного репертуара». Тот процесс, который совершался в последние пять лет жизни Карминского, можно назвать «десоветизацией репертуара» (и не только оперного, процесс затронул все музыкальные жанры): никакие «Красные галстуки» (так называлась одна из его популярных песен) не могли оставаться в живом, реальном музицировании. Карминский, как большинство интеллигентов, всегда был в душе оппозиционером, но жизнь со своими неожиданными переменами оказалась значительно радикальнее, чем прогнозы оппозиционеров... Марк Вениаминович оставался динамичен: он чутко наблюдал, тонко анализировал, в чем-то менялся, чему-то внутренне противился; у него были и моменты растерянности, и моменты гнева по поводу глупого, бездумного разрушения того, что в культуре жизнеспособно и плодородно.

Сейчас некоторые ранее популярные произведения отошли в историю, другие, наоборот, приходят из небытия. Главный труд позднего Карминского — балет «Рембрандт» — пока никому не известен, рукопись не опубликована. Никто не видел еще тех ценностей, которые хранит эпистолярный архив композитора. Постепенно эти и другие материалы будут приходить к слушателям, зрителям, читателям. Общественная значимость личности Карминского, интерес к нему в будущем, вероятно, станет возрастать.