2011
июнь
№6 (143)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

С ПРАЗДНИКОМ ШАВУОТ

Шавуот — один из трех основных еврейских праздников (Песах, Шавуот, Сукот). Шавуот — «праздник дарования Торы нашей» («Зман — Матан-Торатену»). Именно в этот день наши предки стояли у горы Синай и Вс-вышний даровал нам Тору и 10 заповедей. Именно тогда евреи сказали «наасе ве-нишма» — «исполним и будем слушаться». Шавуот является «Ацерет Песах» — завершением освобождения народа, начавшегося в Песах, когда Вс-вышний вывел свой народ из Египта.

В этом году Шавуот празднуется 8 июня в Государстве Израиль и 8 и 9 июня в диаспоре. В ночь Шавуот принято не спать, а изучать Тору. Традиционно в эти дни читают книгу Рут.

Мудрецы наши поэтично описывают акт вручения Торы и провозглашения Десяти Заповедей. Когда явился Вс-вышний, чтобы дать Тору, то не только к сынам Израилевым явился Он, но и ко всем народам явился Он. Вначале обратился Он к сынам Эйсава и сказал им: «принимаете ли вы Тору?» Сказали они Ему: «А что написано в ней?» Сказал Он им: «Не убивай!» Сказали они пред Ним: «Не можем мы принять ее». Обратился Он к сынам Амона и Моава и спросил их: «Принимаете вы Тору?» Сказали они Ему: «А что написано в ней?» Сказал Он им: «Не прелюбодействуй!» И сказали они Ему: «Нет, не можем мы принять Тору». Обратился Он к сынам Ишмаэля и сказал Он им: «Принимаете вы Тору?» Сказали они Ему: «Что написано в ней?» Сказал Он им: «Не воруй!» «Нет,— сказали они Ему, — не можем мы принять Тору!» Не было ни одного народа, к которому бы Он ни обратился, спрашивая, не согласятся ли они принять Тору. А затем обратился Он к сынам Израилевым, и они сказали: «Исполним и будем слушаться».


22 ИЮНЯ – ДЕНЬ СКОРБИ И ЧЕСТВОВАНИЯ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ВОЙНЫ В УКРАИНЕ

70 лет назад началась Великая Отечественная война

«22 июня, ровно в 4 часа,
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война...»


«Завтра 22 июня 1941 года – выходной»



Москвичи на Никольской
слушают радиовыступление В. Молотова
о начале войны.
Фото Евгения Халдея

Таким был последний мирный вечер.

Между этими днями пролегла страшная дорога длиною, почти, в 4 года — с ее потерями, страданиями, сломанными судьбами, которую прошли все народы страны, выжив и победив, выжив и потеряв или погибнув в страшной мясорубке, чтобы другие, оставшиеся жить, сделали выводы.



Первый день войны. Воспоминания очевидцев (из архива Харьковского музея Холокоста):

«22 июня 41-го в яркий солнечный день завыла сирена. Когда мы с братом прибежали домой, по радио («тарелке») в 12 дня передавали речь В. Молотова, и все поняли, что началась война. Я помню, как соседи вынесли газету со снимком, где Молотов пожимает руку Риббентропу, а за ними стоят немецкие генералы, и проткнули фото палкой…»

Лев Тумаркин, 1934 г. р., Харьков


«Белики — жемчужина Полтавщины, село, утопающее в зелени рощ и садов, живописной природой Ворсклы. Здесь были детские санатории и санаторий для харьковских руководящих партийных работников.

22 июня 1941-й год. Раннее утро. Отец уехал рабочим поездом в Кременчуг, где работал строителем на железной дороге, вечером возвращался, а мы радостно его встречали. Мама ушла на рынок. Мне не спалось. Какое-то необъяснимое волнение охватило все мое ество. Выхожу во двор, любуюсь буйной огородной растительно­стью, плодами наших рук, вдруг — гул самолета, строчит пулемет, на бешеной скорости промчалось чудище с черным крестом, помчалось в сторону железнодорожного моста через Ворсклу (он находился в пятистах метрах от нашего дома).

Несмотря на мгновение, я успела заметить злорадное торжество, дьявольскую улыбку на лице пилота; потом он обстрелял рынок, рабочий поезд в движении и исчез, как ветром сдуло. А в селе началась паника — все бежали к сельсовету, где по громкоговорителю объявили: «Сегодня, 22-го июня, фашистская Германия без объявления войны вероломно напала на Советский Союз. В 4 часа утра бомбили Киев»... К нам прилетал гитлеровский разведчик. Маму привели домой бледную как смерть. Когда был обстрелян рынок, люди бросились спасаться в глубокий ров, который не выдержал тяжести многочисленных тел, землей засыпало многих людей, в том числе, и маму. Слава Б-гу, ее откопали — помогла нога, которая осталась снаружи — указала на место погребения.

Ушли на фронт мужчины (мы проводили отца и брата). Трудились от зари до зари, не покладая рук, выполняя приказ Главнокомандующего «Все для фронта! Все — для Победы!», собирали для солдат теплые вещи, работали в колхозе, рыли окопы, а вечером с большим вниманием слушали фронтовые сводки и ужасались зверствам фашистов — на захваченных ими наших территориях людей убивали, вешали, сжигали, закапывали живьем, не щадили ни детей, ни стариков, особенное гонение было на евреев, коммунистов, партизан. Хорошо, что нам удалось во-время проводить наших друзей евреев (дачников) в Москву!»

Анна Салова, 1925 г. р., г. Кременчуг


ШАГ В ИСТОРИЮ

ГЕРОИЗМ И РАБСТВО

Рассказ о трех танкистах в контексте истории XX века


Фотография из советской газеты начала 1980-х гг. За столом президиума некоего собрания – рядок немолодых людей с печально напряженными лицами, два из которых известны всей стране – это Элина Быстрицкая и Аркадий Райкин. Между ними пожилой человек в генеральском мундире с двумя звездами на погонах. Идет пресс-конференция представителей еврейской общественности, предшествующая созданию Антисионистского комитета, во главе которого встанет генерал Драгунский.


«Убегай, мой мальчик»

Израильский врач-репатриант Иона Деген рассказывает в своей автобиографической книжке с многозначительным названием «Из дома рабства» о том, как он, 20-летний лейтенант-танкист, находившийся в августе 1945 г. в резервном полку, стремился при сопротивлении высокого военного начальства демобилизоваться, с тем чтобы иметь возможность поступить в медицинский институт. Он приходит за советом к своему комбригу, полковнику, дважды Герою Советского Союза Давиду Драгунскому. «Гвардии полковник молча долго смотрел на меня, потом вдруг сказал на идиш: — Антлейф, ингелэ (убегай, мой мальчик). Значение слов мне, конечно, было понятно. Не понимал я только их смысла. Комбат заметил это и рассказал мне о том, как его еврейское происхождение мешало ему в детстве и после, даже и сейчас. Рассказал, что все его товарищи — не евреи, даже значительно менее способные и не дважды Герои — уже генералы, а он все еще полковник. — Антлейф, ингелэ, нечего тебе, еврею, делать в армии… Если ты будешь хорошим врачом, у тебя появится хоть какая-то независимость. Может быть, это и будет защитой от антисемитизма. А вспомнишь мое слово — он будет с каждым годом страшнее». Напомню: разговор происходит летом 1945-го, только что кончилась война, где главным лозунгом, главной целью побежденной стороны было уничтожение еврейства. И вот победитель в этой войне, ее герой, 35-летний еврей, у которого в Холокосте погибла вся родня, говорит другому победителю, 20-летнему еврею о том, что антисемитизм в их стране будет все страшнее, и с отеческой теплотой советует ему на идише, этом языке их предков, бежать из армии-победительницы. Театр абсурда? Нет, реальная российская действительность 1940-х гг. прошлого века.


Старший и младший


Давид Драгунский

Иона Деген

У этих двух людей — общее боевое прошлое. Младший — 17-летним мальчишкой, не окончив школы, ухит­рился попасть на фронт, пройти через все мыслимые и немыслимые испытания, воевал в разведке, командовал танковым взводом, ротой, поучил прозвище Счастливчик, так как выживал там, где погибали все, был изранен, увешан наградами, дважды был представлен к званию Героя Советского Союза, но получил отказ из-за еврейского происхождения.

Старший же, будучи лучшим комбригом знаменитой танковой армии Рыбалко, получил две геройских звезды. Одну — за форсирование Вислы и создание Сандомирского плацдарма, на котором он вел упорные бои, сам возглавляя танковые атаки. А другую — за форсирование берлинского канала Тельтов и соединение с частями Второй танковой армии генерала Кривошеина (тоже еврея, между прочим), что привело к рассечению немецкого гарнизона и падению Берлина. Затем был стремительный бросок бригады на Прагу и ее освобождение. Драгунский славился не только личной храбростью, но и поразительной изобретательностью, находчивостью в боевых условиях. Еще перед войной он, будучи командиром танковой роты на Дальнем Востоке, догадался превратить свой танк в амфибию и, загерметизировав все отверстия, провел его под водой через бурную реку. А на Висле комбриг, не дожидаясь задержавшихся в пути средств переправы, форсировал реку на наспех сколоченных из бревен и досок плотах, благодаря чему, собственно, и был захвачен Сандомирский плацдарм. Откуда у этого сына портного из украинского местечка было такое уменье воевать, такое презрение к опасности, такой порыв вернуться на поле боя, заставлявший его, тяжело раненного, досрочно выписываться из госпиталя и устремляться в свою бригаду, сказать трудно. Но то была его война, где в пламени Холокоста погибли более 70 его родственников, в том числе отец, мать, две сестры, где на фронте пали два его брата. И парад Победы на Красной площади, в котором он участвовал, был его личным парадом. Но парад кончился, и начались послевоенные будни, в которых ему постоянно приходилось помнить о своем еврействе, медленно карабкаясь по лестнице должностей и званий, служить на окраинах империи — в Сибири, в Закавказье. Генерал-майора ему дали в 1949-м по окончании Академии Генштаба. Потом он командовал дивизией, армией. В конце 1960-х уже в звании генерал-лейтенанта стал начальником Высших офицерских курсов «Выстрел». Он понимал: за карьерный рост приходится расплачиваться созданным ему реноме послушного еврея. Его использовали для демонстрации отсутствия антисемитизма в стране, посылали на всевозможные международные конференции, где он говорил о дружбе народов, царящей в Советском Союзе, осуждал сионизм, «израильскую военщину» в духе героя знаменитой песни Галича, но, когда такие пропозиции звучали из уст боевого генерала-еврея, героя войны, это считалось хорошим козырем в пропагандисткой игре. Расплачивались же с ним за послушание звездами на погонах, в конце концов, он стал генерал-полковником.

У его младшего собеседника, которому Драгунский после войны дал совет убегать из армии, жизнь складывалась по-другому. Он стал не просто врачом, а блестящим, известным врачом, хирургом-ортопедом, которому даже антисемитские эскапады его начальников не помешали сделать карьеру, стать доктором медицинских наук. В 77-м он, тем не менее, бежал «из дома рабства», в котором оставался его бывший командир, уехал в Израиль и там тоже получил признание и известность как замечательный врач и писатель. Оттуда Деген следил за тем, что происходило в стране, где он родился, воевал и прожил полвека. Когда по телевидению показали знаменитую пресс-конференцию, о которой шла речь в начале этой статьи, он писал: «Драгунского трудно было узнать. Нет, не потому, что он постарел. И тогда, в 1945 г., мне, 20-летнему лейтенанту, он казался почти стариком. Все относительно. Нет. Тогда он был человеком, героем, личностью… Сейчас это была жалкая марионетка в компании марионеток. Сейчас его окунули в дерьмо по самые уши, а он радовался запоздавшему на 20 лет очередному воинскому званию. В этот вечер навсегда перестал существовать для меня комбриг Драгунский. В этот вечер я окончательно понял, что военное и гражданское мужество — величины несравнимые».


О военном и гражданском мужестве

Вскоре после этой конференции генерала вызвали в отдел пропаганды ЦК КПСС: «Есть мнение — назначить вас председателем создаваемого Антисионистского комитета…» Вот как он рассказывал пять лет спустя своему биографу об этом разговоре в ЦК: «Ни в каком самом скоротечном бою мне не нужно было так быстро принимать решение. Ведь слова «есть мнение» тогда означали решение Политбюро… Отказаться — можно попасть и в лагерь, согласиться — не все поймут, но будут средства. Наряду с неясной еще борьбой с сионизмом, можно будет оказывать помощь нуждающимся евреям… Я согласился». Господи, какой жалкий лепет, какое безнравственное смещение понятий. В бою-то он мгновенно принимал решение, рискуя жизнью и своей, и своих подчиненных. Здесь же… Ну какой там лагерь, это ж 1983-й год, никакой лагерь ему не угрожал в случае отказа. В крайнем случае, убрали бы его с командования курсами «Выстрел», пришлось бы уйти на пенсию, которая и так ему «светила» вскорости, на 74-м году жизни. Вот предшественник его по руководству этими курсами, генерал Яков Григорьевич Крейзер, который в 1953 г. во время «дела врачей» в том же цековском кабинете наотрез отказался подписать так называемое «Письмо представителей еврейской общественности», требующее смертной казни для арестованных врачей-евреев, вот он рисковал, да еще как, головой рисковал, в лагерную пыль могли стереть, времена-то были сталинские. Да пронесло, и девять лет спустя еще генералом армии сделали. А у Драгунского риск был разве должностью, с которой и так вскорости по возрасту уходить пришлось бы. Согласился. Да как истово служил, бил в бубен, утверждал, что антисемитизма в Советском Союзе нет, обличал сионизм, глубокомысленно рассуждал о его родстве с нацизмом и так вжился в роль, что, когда в перестроечные времена решено было закрыть его комитет и передать помещение Московскому еврейскому культурно-просветительскому обществу, генерал обличал и это общество, называя его «организацией сионистского толка». Умер Давид Абрамович в 1992 г., и уже после смерти, в том же году «награда догнала героя»: правительство Палестины в изгнании наградило его посмертно своим высшим знаком отличия и выделило пенсию его родным. А за десять лет перед тем у убитого на ливанской войне террориста было найдено удостоверение, подтверждающее, что подготовку он получил на высших офицерских курсах «Выстрел», и подпись рядом с печатью: генерал-полковник Драгунский.

Судьба Давида Драгунского заставляет задуматься о многом. И не только о разнице между героизмом на войне и гражданским мужеством.

Я пытаюсь вообразить, что происходило в душе человека, восемь десятков лет прожившего в стране, которую он так доблестно защищал и которая заставила его говорить неправду о государстве, созданном как нацио­нальный дом его единоплеменников. Потерять семью в пламени Холокоста, разожженного тоталитарным режимом, объявившего евреев врагами человечества, подлежащими уничтожению, всю жизнь страдать от антисемитизма другого тоталитарного режима и верно прислуживать ему, извращая очевидную национальную истину, — как это все совмещалось в одном человеке? Как совмещалось в одной душе героизм и рабство, высокое военное мужество и гражданский сервилизм? Здесь какая-то загадка, унесенная в могилу генералом.

Не мне, человеку, долгие годы проработавшему в советской журналистике, упрекать кого-либо в союзе с дьяволом тоталитаризма. Трудно было удержаться от компромисса. Но во всем же есть мера. А в общественной деятельности генерала Драгунского она была превзойдена.

История российская, как, впрочем, и любого другого государства, не только во внешних событиях — правлениях, войнах, социальных конфликтах, но и в душах людей, по которым тоталитарный режим проходит тяжелым колесом, раздавливая слабые. Разделяю горечь, которую вызвала у Ионы Дегена политическая деятельность его командира, его отчаянное непонимание того, что произошло в его характере.


Свой человек в своей стране


Цви Грингольд

В заключение к истории двух танкистов — героев Второй мировой войны — хочу присовокупить третью, героем которой стал человек, годящийся Драгунскому во внуки, а Дегену в сыновья, совершивший свой подвиг на другой войне, которую называют Войной Судного дня. Как известно, она началась с внезапной атаки египетских и сирийских войск в праздничный день — Йом-Кипур — 6 октября 1973 г.

Этот праздник 20-летний лейтенант танкист Цви Грингольд встречал дома с семьей, в родном кибуце. Как только в два часа по всей стране взвыли сирены, возвестившие о начале войны, он отправился в свою танковую бригаду на Голанские высоты, где сирийцы бросили на прорыв укреплений 1400 танков против 170 израильских. Если бы оборона была прорвана до подхода резервов, то через несколько часов арабские танки были бы на улицах Тель-Авива и Хайфы. Лейтенанту было приказано собрать экипажи из уцелевших в первых боях танкистов и на двух боевых машинах выйти навстречу противнику.

В девять вечера Грингольд повел в бой свои две машины, вскоре подбил один сирийский танк, сам получил повреждения, пересел на другую машину, занял позицию на холме, уничтожил еще три вражеских танка и отправился на поиски противника. В 23.30 он обнаружил ни много, ни мало 30 сирийских танков, с которыми ввязался в бой. Приборов ночного видения у израильтян тогда еще не было, и приходилось для эффективного ведения огня максимально сближаться с противником.

Лейтенант открывал огонь с дистанции 20 м, после каждого выстрела меняя месторасположение. Противник, видимо, предположив после уничтожения нескольких его танков, что ему противостоит целое соединение, и не решаясь продолжать бой в темноте, отступил.

В час ночи Цвика (так его впоследствии стал называть весь Израиль) примкнул к группе из десяти прибывших танков резерва, но вскоре эта группа была уничтожена. Грингольду удалось спастись из своей горящей машины, но он получил ожоги лица и рук. Однако он снова переходит в другой танк и продолжает бой.

Утром Цвика примыкает к еще одной прорвавшейся резервной группе и уничтожает еще 12 вражеских танков. К тому времени, когда его — раненого и обожженного — отправили в больницу Цфата, на его счету было 30 подбитых танков.

Через полгода Грингольд уволился из армии, но в октябре 1974 г. вернулся еще на год на сверхсрочную службу, по окончании которой остался в резерве. Сейчас он живет в родном кибуце Лохамей ха-геттаот и работает, по одной версии, механиком, а по другой — одним из руководителей принадлежащего кибуцу завода соевых заменителей мяса. Он живет в своей стране, где его подвиг оценен по заслугам, и не испытывает никакого противоречия между боевым прошлым и гражданской позицией. Свой человек в своей стране.

Вот и весь рассказ о трех танкистах в контексте истории XX в.

Михаил Румер


ДАТЫ И ЛИЧНОСТИ

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ВИКТОРА НЕКРАСОВА


Виктор Некрасов

Виктор Платонович Некрасов родился 17 июня 1911 года в Киеве в семье банковского служащего Платона Некрасова и врача Зинаиды Мотовиловой, окончившей медицинский факультет Лозаннского университета. Детство Вика (так называли его родные и близкие) провел в Лозанне и Париже, где мать работала в военном госпитале. В 1915 году семья вернулась в Киев. В 1936 году Виктор окончил Киевский строи­тельный институт, работал архитектором, а затем после окончания студии при Театре русской драмы — театральным художником и актером в разных городах. А в августе 1941-го ушел на фронт. Сражался полковым инженером и замкомандира саперного батальона в Сталинграде, на Украине, в Польше, награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. В конце 1944-го в Польше получил тяжелое ранение и в начале 1945 года был демобилизован. Оказался в госпитале в Баку. После длительного лечения его комиссовали как инвалида. Пальцы правой руки почти не двигались. Врач посоветовал разрабатывать их самостоятельно — например, брать карандаш и ежедневно рисовать. Или писать. Некрасов решил создать нечто вроде любимого романа «На Западном фронте без перемен» Ремарка, только события перенести в Сталинград, где сам воевал и где впервые был ранен. Начал работу в Баку, окончил в Киеве — сугубо «окопные» очерки вчерашнего офицера-сапера.

«В окопах Сталинграда» была опубликована в 1946 году в журнале «Знамя» и была одной из первых книг о войне, написанных объективно и правдиво. Именно она принесла Некрасову подлинную славу. Единственная в ту пору свободная книга, написанная в несвободном мире. Внутренне совершенно свободным человеком…

«На войне никогда ничего не делаешь, кроме того, что у тебя под самым носом творится» — за свою повесть «В окопах Сталинграда» Виктор Некрасов получил Государственную премию. Он написал сценарий, по которому сняли фильм «Солдаты». В советское время писателя-фронтовика Некрасова, участника Сталинградской битвы, широко печатали, его имя было известно во всем мире, его книги были переведены на многие языки, его повесть «В окопах Сталинграда» издавалась более 130 раз. Как писали критики — «из «Окопов» Некрасова вышла вся наша честная военная проза».

Он был не только писателем с мировым именем, но и активным правозащитником, участвовал во многих протестных акциях русских и украинских диссидентов.

Борьба с антисемитизмом и увековечение памяти жертв Бабьего Яра сыграли громадную роль в жизни и судьбе русского писателя. Бабий Яр «стал частью собственной жизни Некрасова — личной, общественной, гражданской и писательской». Он первым заявил в печати, что на месте массового расстрела евреев в Бабьем Яру нужно поставить памятник. Первая его статья о Бабьем Яре была напечатана в «Литературной газете» 10 октября 1959 года и озаглавлена «Почему это не сделано?», а последняя под названием «Бабий Яр, 45 лет» была напечатана в нью-йоркской газете «Новое русское слово» за год до смерти — 28 сентября 1986 года.

В 1960-х годах Виктор Платонович посетил Италию, США и Францию. В результате на свет появляются его очерки, в которых он делится впечатлениями от поездки. За эти очерки с легкой руки Никиты Хрущева, который в марте 1963 года в своем выступлении обвинил писателя в «преклонении перед Западом», началась травля Некрасова в печати. Эта травля продолжалась более десяти лет. В августе 1968-го Некрасов с балкона своей квартиры в центре Киева возмущенно комментировал ввод советских войск в Чехословакию, в следующем году подписал письмо в защиту Вяче­слава Чорновила — и получил обвинения в «украинском буржуазном национализме». За участие в диссидентском движении и за подписание писем в защиту инакомыслящих на Некрасова завели три персональных дела, клеймили на различных собраниях и требовали покаяния. А он не каялся — его перестали печатать, исключили из Союза писателей, партийный билет он положил на стол сам. Фактически Некрасова «выдавливали» из страны, а он не хотел ехать. Ему не простили Бабий Яр. В киевской квартире производят обыск, изымают все печатные материалы. Самого писателя допрашивает следователь. Во время обыска в январе 1974 года, за несколько месяцев до отъезда, у Некрасова изъяли рукопись, посвященную трагедии Бабьего Яра, а также альбом фотоснимков места трагедии, снятых им самим в разные годы, — эти материалы до сих пор не найдены.

В сентябре 1974 года автор книги «В окопах Сталинграда» навсегда покинул Киев и уехал в эмиграцию в Париж, был «выдворен», по словам самого писателя.

За границей он писал для газет и журналов, для радио, читал лекции о русской литературе. Последнее произведение писателя — «Маленькая печальная повесть».

Умер Виктор Платонович Некрасов 3 сентября 1987 года в Париже. Похоронили его на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа неподалеку от Парижа. И лежит он там в хорошей компании- Бунин, Мозжухин, Мережковский, Галич — все, для кого родина оказалась мачехой и заставила покинуть ее пределы. На могильной плите надпись: «Виктор Платонович Некрасов. 17.6.1911-3.9.1987». На русском и французском. А еще — ржавый осколок снаряда или мины, который дважды пролил на войне его кровь …

Лариса Воловик


МЫ ПОТЕРЯЛИ ГОЛОС СОВЕСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА


Елена Боннер

В Бостоне 18 июня скончалась общественный деятель, правозащитница, вдова академика Андрея Сахарова Елена Боннэр.

Ей было 88 лет. Родилась Елена Боннэр в Туркменистане. Ее отец в 1938 г. был расстрелян, мать — приговорена к 8 годам лагерей, их реабилитировали в 1954 г. В 1940 г. Боннэр поступила на вечернее отделение Герценовского института в Ленинграде. В годы Великой Отечественной была мобилизована в Красную армию, работала санитаркой, в результате авианалета была тяжело ранена.

После войны Елена Боннэр училась в медицинском институте, была исключена за высказывания о «деле врачей», восстановлена после смерти Сталина.

В 1960-х годах Боннэр приобщилась к кругу правозащитников; в 1970 году, на одном из судов над диссидентами познакомилась с Андреем Сахаровым. В 1972 году они поженились (Сахаров был вторым мужем Боннэр). В том же году она покинула КПСС из-за политических убеждений. В 1970-х правозащитница участвовала в судьбе многих диссидентов, основала фонд помощи детям политзаключенных, подписалась под учредительным документом Московской Хельсинкской группы.

В 1975 г. она представляла мужа в Осло на вручении Нобелевской премии. В 1980 г. Боннэр вместе с Сахаровым отправилась в ссылку в Горький. Там же 4 года спустя была осуждена за клевету на советский строй. Впоследствии участвовала во многих правозащитных организациях, после смерти Сахарова в 1987 году возглавила фонд его имени. Последние годы жила в США.

Как сообщила дочь правозащитницы Татьяна Янкелевич, прощание пройдет в часовне Станецки Мемориал Чепел в городе Бруклайн, штат Массачусеттс. Согласно пожеланию Елены Боннэр, урна с прахом будет захоронена в Москве на Востряковском кладбище, рядом с ее мужем, матерью и братом.

lenta.ru

Елена Боннэр «была одним из самых верных и страстных друзей Израиля и не раз выступала с публичными протестами против двойного стандарта по отношению к еврейскому государству.

Во время нашей последней встречи, состоявшейся несколько месяцев тому назад, она сказала с горечью: «У меня болит сердце, почему мир не понимает, как он нуждается в Израиле — главном сегодня защитнике демократии».

Мы потеряли не просто друга, мы потеряли человека, которого без всякого преувеличения можно было назвать голосом совести. Причем не одной нации или страны, а всего цивилизованного человечества.

Да будет память ее благословенна».

Натан Щаранский


В МИРЕ КНИГ

ВЫШЛИ В СВЕТ

М. Б. Петрушанский «Из племени Маккавеев». Владикавказ, 2009.

Книга рассказывает о еврейских воинах, ученых, конструкторах, наркомах и деятелях культуры, внесших достойный вклад в разгром нацистской Германии и укрепление обороноспособности страны в послевоенное время. Персонажи книги – достойные потомки братьев Маккавеев, возглавивших более двух тысяч лет назад победоносное восстание еврейского народа против греко-сирийских завоевателей. Имена некоторых из них незаслуженно были преданы забвению, и цель книги — вспомнить о них.

Приносим благодарность профессору Якову Шифрину за подаренную (по поручению автора) книгу.


Лео Яковлев. «Смех в конце тоннеля. Михаил Булгаков и Владимир Набоков: опыты прикладного тирановедения». Харьков, «Издательство САГА», 2011. 88 с.

Сравнительное жизнеописание двух писателей, которым суждено было стать ключевыми фигурами литературного ХХ века. Их жизни настолько насыщены событиями, что небольшое эссе не смогло вместить их биографии в полном объе­ме, поэтому автор сосредоточил внимание на одном, но очень существенном аспекте их земного бытия: влияния постоянно присутствующей в истории человечества тирании, на их личные судьбы и отношение писателей к этому явлению, по разному отразившемуся в их творчестве.

Благодарим автора за подаренную книгу.



Д. М. Зекцер. «Правда о еврейском народе». Харьков. ЧПИ Новое слово, 2010. 224 с.

Новая книга Давида Зекцера посвящена евреям и украинцам, единомышленникам и борцам за расширение и укрепление дружбы между народами, украинским и еврейским, и странами – Украиной и Израилем.

Благодарим автора за подаренную книгу.


Юрий Полисский«Ищу вчерашний день». Днепропетровск. Изд-во «Свидлер А. Л.», 2011. 208 с.

«Вчерашний день… Я ищу его сегодня на улицах родного Днепропетровска»… На страницах новой книги Ю. Полисский,с присущей ему теплотой и любовью к своему городу и его обитателям, проводит нас по улицам своего города, знакомит с одной из его старейших улиц – Харьковской, улицей своего послевоенного детства и отрочества, ее жителями. Книга пронизана юмором, и ее можно разбирать на цитаты.

Благодарим Юрия Давидовича за подаренную книгу.


В.К. Вохмянин , А. И. Подопригора «Харьков, 1941-й. Ч. 2. Город в огне». Харьков, 2009.148 с., ил.

Истинный ход боев, суровая логика войны, реалии жизни харьковчан «под оккупацией», правда об эвакуации – все эти и ряд других вопросов (о судьбе харьковских евреев) рассматриваются в книге на широком массиве неопубликованных архивных материалов и воспоминаний очевидцев. Книга существенно восполняет пробелы, связанные с отсутствием многих цифр, дат, имен и событий, «выпавших» из истории Харькова осени 1941года; написана в лучших традициях мастеров харьковской исторической прозы и является подлинным прорывом в освещении событий труднейшего года Второй мировой войны.

Благодарим Александра Подопригору за подаренную музею Холокоста книгу.


ПИСЬМО ПОДРУГЕ ИЗ ИЗРАИЛЯ...

Всё совсем неплохо, у нас был первый концерт. Просто дом культуры, но зал был полный, и принимали очень тепло.

Мы пели на так называемых территориях — здесь совершенно особый микрокосмос, это как бы форпост Израиля — споры ведутся за эти земли давно, часто они — кровавые, но люди, которые здесь живут — свято верят в то, что земля это — их.

А я — что? Мне в этом никогда не разобраться, я только знаю, что земли эти — очень важны стратегически для Израиля, и что без них Израиль будет беззащитен. Я хочу, чтобы Израиль — жил, и я была рада петь для них — хоть как-то выразить им поддержку и порадовать их.

Они такие трогательные, эти евреи... Какие-то и мудрецы, и дети одновременно. Их невозможно не полюбить... Всё-таки здесь намного человечески теп­лей, чем во Франции, во всяком случае, в Париже. Они и живые, и обидчивые, и отзывчивые тоже... Иногда кажется, что им не пять тысяч или шесть тысяч лет, а всего пять. С другой стороны — умные, начитанные, религиозные, многие изучают тору днями и ночами и... всё хотят построить Храм, и ждут мессию... верят в своё избранничество, и всё самоутверждаются...

А я-то думала, что Храм — это символ такой, очень сильный и действенный, но всё-таки — символ. Но нет — обязательно надо его отстроить. Здесь, на Храмовой горе... А я верю, что они его построят. И как не верить, даже если не верить в Тору, если видишь воотчию, что они сюда вернулись и какую страну хорошую построили?

Очень много красивых и воспитанных людей. Они не мямли или эгоисты, или и то и другое вместе, как французы. Здесь мужчины почти все с оружием, и они знают, что они живут на пороховой бочке. Есть в них мужественность, которая рождается в человеке, когда он смотрит в лицо смерти, и духовность, и какая-то доброта... Евреи добрые, в них нет ни равнодушия ни жестокости... Зависть есть, но проявляется она как-то непосредственно, как у подростков...

Вообщем, я в Израиль влюблена, хотя это всё же восток, и нет тут такого шика и блеска, как в Европе... Нет такой лощёности, но нет и сдержанности, нет того, что называется, ком иль фо — гораздо больше непосредственности. Это и хорошо, и плохо, и даже забавно после вышколенных французов.

Может быть, это и ценно — такая вот живая кровь...

А внешним здесь часто даже прене­б­регают. Приводят в музей в Хевроне, а рядом — бельё сушится. Показывают трёхтысячелетние раскопки, и тут же — какие-то заборы из жести (чтобы арабы не видели и не могли вести прицельный огонь, если что), ватаги босоногих детей рядом с потным солдатиком с огроооомным автоматом и в бронежилете... Дети играют, и их родители ничего не боятся, а ведь ещё четыре года назад в них стреляли снайперы... Солдатик дарит им патрон, предварительно вытащив запал... А Хава показывала мне каменную тумбу, в которой снайперский снаряд отбил угол — пуля предназначалась ей, и стрелял снайпер не издалека, но, видать, ветер отнёс пулю, ведь промахнуться он не мог... Да... Выражение «Бог спасает» — здесь не идиоматическое. Он и спасает. Вот так — от снайперов. И хевронцы не боятся — шутят по поводу своих подвигов — «Это наша земля, — говорят, — здесь предки наши похоронены, значит, негоже нам бояться. Бог спасет». Идем в Хеврон из Кириат-Арбы (это через овраг), по дороге на каждой крыше, на каждом повороте, в каждой подворотне — по солдатику, и всем — Шабат Шалом, и все тебе в ответ — того же. На площади около здания, которому три(!) тысячи лет — свадьба. Стоят всё те же солдаты с автоматами, а рядом — так чисто и искренне веселятся: на сцене играют музыканты, а народ отплясывает!!! Такое в кино только увидишь, да ещё под охраной автоматчиков!

Хаббадник, которых я так вначале боя­лась, помолившись и сняв сюртук и чёрную шляпу, поёт джаз и рок ангельским тенором...

Я вижу здесь много доброго и человеческого, очень много любви, больше, чем где бы то ни было... Это добрая страна, добрая и ... очень выстраданная. Мне, вообщем-то, всё равно, все эти споры о том, что две тысячи лет — это давно, и они не имеют, мол, или имеют и на что, если всё-же имеют, права... Я люблю их, и знаю одно, что хочу, что бы они жили тут! Ведь это чудо, чудо — такая вот двухтысячелетняя мечта — вернутся, такой вечный плач о родине, о разрушенном храме, такое упорство в вере... Всё это — невероятно...

И я подумала — а ведь у них есть Родина, и всегда она была, а у меня её — нет. На Земном этом шарике нет... А они зовут меня сюда, они говорят мне: ты наша, живи здесь, ты нам нужна... Неужели они подарят мне Родину после стольких лет скитаний? Разве можно Родиной — поделиться?

Они мне всю душу перевернули, эти евреи...

Эх, Танька Танька, да я просто прийти в себя не могу...

И вправду — земля обетованная... Одни камни и... камни... Каменная пустыня... А каждый камень тут — любим так страстно, с таким отчаянием... С отчаянием скитальцев и изгоев... Но — подумать только — две тысячи лет! И все они — разные, все перемешаны с теми народностями, где жили: европейцы часто — белобрысые и голубоглазые, эфиопы — чёрные, мароканцы — как арабы почти, но всё же не совсем... есть даже японцы, но всё это — евреи. Они чувствуют и видят себя евреями... Непостижимо, невероятно, уникально...

И везде, где живут евреи — они на этих камнях выращивают деревья и цветы...

Наталия Леонтьева, оперная певица, живет и работает в Европе. В Израиле побывала впервые летом 2010, давала концерты в поддержку территорий.