2012
январь
№1 (151)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

ЧЕРНЫЕ ЮБИЛЕИ

70 лет назад, 20 января 1942 года, на уютную виллу Марлир, расположенную на озере Ванзее в южной части Берлина, к 9 часам на завтрак прибыли представители министерств и ведомств нацистской власти Германии. После завтрака, в 12 часов под председательством начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейхарда Гейдриха начала работу конференция, вошедшая в историю под названием Ванзейская. Конференция завершилась принятием заключительного протокола, в котором был разработан четкий план реализации «окончательного решения еврейского вопроса», предусматривавший уничтожение 11 миллионов евреев проживавших в странах Европы. Определение «выселение евреев на восток» предусматривало истребление евреев в концлагерях на территории Польши.

31 января 1942 года начальник отдела гестапо IV-В4 оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман разослал всему командному составу полиции, секретным службам безопасности, руководителям СД срочные приказы, содержащие подробные указания к подготовке депортации евреев Германии, Австрии и Чехии. С этого момента начинается систематический и тщательно разработанный геноцид евреев Европы.

70 лет назад, 22 января 1942 года, через день после Ванзейской конференции, в Золочеве Харьковской области в балке «ковшик» были расстреляны немцами и полицейскими все проживавшие в Золочеве евреи — 13 человек — женщины и дети.

Житель Золочева гвардии лейтенант Красной Армии Л.П. Поляк, получив в боевой части краткосрочный отпуск, в конце сентября 1943 года приехал в освобожденный Золочев повидаться с женой и детьми, которых два года не видел и не знал об их судьбе. Вместо долгожданной встречи он узнает, что его жена Буся и две маленькие дочери — четырехлетняя Ася и двухлетняя Таня, мать жены были расстреляны. Лейтенант Поляк требует расследования. Его интересует, кто совершил преступление, где похоронены его близкие. В ходе расследования совершенного оккупационным режимом преступления специальной госкомиссией выяснилось, что в квартиру № 8 по Липинскому переулку 7, где проживала семья Л.П. Поляк, местный комендант и полиция согнали всех евреев Золочева и на протяжении более двух месяцев не разрешали им выходить из квартиры, морили голодом и холодом. Пособники нацистов, предатели из районной полиции Гнатченко Василий и Калайда Петр вызывали к себе по ночам женщин Б. Поляк и В. Цилюрис, насиловали и издевались над ними.

Жительница Золочева Е.Н. Резниченко в ходе расследования сообщила, что на следующий день после расстрела к ней рано утром в дом пришла Руда М.Г., проживавшая напротив, и рассказала, что на базаре слышала о том, что евреев расстреляли в балке «ковшик» за переездом Золочева. Они решают пойти в балку. Там валялись 13 трупов расстрелянных женщин и детей. Почти у всех были пробоины с замерзшей кровью на голове. Трупы валялись в беспорядке, все были полураздетыми, снята одежда и обувь. Резниченко и Руда подвинули трупы детей к их родителям.

11 октября 1943 года комиссия произвела раскопку в балке «ковшик», где были обнаружены останки истлевших трупов, находящихся в беспорядочном состоянии. Извлечь из завала для погребения каждого в отдельности не представлялось возможным. Могила с расстрелянными не была огорожена и со временем о ней забыли. Л.П. Поляк вернулся в свою боевую часть и продолжал мстить фашистам за их злодеяния. Больше он в Золочев не возвращался — слишком тяжел для него был удар судьбы. В период строительства в Золочеве Химкомплекса на территории «ковшика» проводились крупные земляные работы и, предположительно, останки несчастных были перенесены в другое место. Как ни странно, когда представители комитета «Дробицкий Яр» совместно с золочевцами пытались найти место расстрела, то никто из старожилов поселка не слышал о балке «ковшик».

В 2011 году Украина отметила трагедию Бабьего Яра в Киеве и трагедию Дробицкого Яра в Харькове. 22 января текущего года золочевцы совместно с харьковчанами будут отмечать 70-летие трагических событий, происшедших в золочевской балке «ковшик».

Возле Мемориального комплекса в Золочеве соберутся руководители Золочевского района, местные жители. Приедут гости из Харькова. Здесь будет проведена церемония Памяти. Одна из черных гранитных плит Мемориала напоминает о нацистском геноциде еврейского населения Золочева.

В настоящее время в Золочеве и Золочевском районе не проживают евреи. Очень жаль. В какой бы стране не жили евреи в период рассеяния, они вносили весомый вклад в подъем культуры, духовности, науки, литературы того народа, совместно с которым проживали.

Трагедию Холокоста Золочева нельзя забывать. Об этом надо рассказывать учащимся школ в период проведения Международного Дня памяти жертв Холокоста 27 января. Эта трагическая история должна быть отражена в Краеведческом музее Золочева. Ведь жертвы трагедии зовут нас, живых, к осмыслению происшедшего, ответственности и солидарности, чтобы мы извлекли уроки из прошлого во имя сохранения мира и толерантности.

Леонид Леонидов




НАЙДЕН СЕКРЕТНЫЙ ПРОТОКОЛ УНИЧТОЖЕНИЯ ЕВРЕЕВ

Европейские СМИ опубликовали протокол секретного совещания, на котором высокопоставленные офицеры СС и руководители Третьего рейха обсуждали план организации геноцида еврейского народа.

Единственная уцелевшая копия документа, датированная 20 января 1942 года, в течение десятилетий хранилась в архивах министерства иностранных дел Германии и была найдена случайно.

На 15 страницах текста сегодня все, особенно молодежь, могут увидеть доказательства того, что Шоа реально существовал.

Газета называет документ «очередным опровержением исторических ревизионистов, которые бесстыдным образом утверждают, что Холокост был выдуман задним числом победителями во Второй мировой войне».

После секретного совещания в 1942 году было сделано 30 копий протокола, которые были переданы Адольфу Эйхману, офицеру СС, который стал разработчиком и исполнителем решения об истреблении евреев.

На представленном документе есть пометки, сделанные ближайшим сотрудником Эйхмана — Рейнхардом Хейдрихом — в которых говорится, что речь идет «о практическом выполнении окончательного решения еврейской проблемы».

Когда стало ясно, что война завершится поражением Германии, все лица, имевшие копии протокола совещания, уничтожили документы. Но сохранилась одна копия, номер 16, сообщает Инопресса со ссылкой на La Repubblica.

Вероятно, чиновник министерства иностранных дел, убежденный нацист, которого считали грубым и коррумпированным, Мартин Лютер, сумел сохранить копию, мечтая скомпрометировать своего министра Риббентропа. Планы Лютера были разоблачены, он был отправлен в концлагерь. Но копию никто не уничтожил, она так и осталась в подземных архивах министерства.

MIGnews




МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛОКОСТА
ВО ВСЕМ МИРЕ ОТМЕЧАЕТСЯ 27 ЯНВАРЯ

Харьковский музей Холокоста в последнюю декаду января проводит ряд мероприятий, посвященных этому дню:

1. Вечер памяти жертв Холокоста. Встреча переживших Шоа и их спасителей в музее.

2. Демонстрация фильмов (предварительная запись по тел. редакции): «В поисках идиша» Александр Городницкий, «Праведники» реж. Рябокрысь А. М., «Изгои» реж. А. Ступников, «Три истории Галичины», «Список Киселева» реж Игорь Милюгин.

3. Уроки Холокоста для студентов и школьников, экскурсии в музее Холокоста.

4. Встреча узницы, выжившей в оккупированном Харькове в 1941-1943гг с христианской общиной. Демонстрация снятого по госзаказу документального фильма «Праведники».

5. До конца января продолжит работу выставка картин, графики художника Зиновия Толкачева, вошедшего в лагеря смерти Аушвиц и Биркенау» в 1945 году и рисовавшим то,что он увидел в первые дни освобождения.



СОБЫТИЯ В МИРЕ

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛОКОСТА В ЭТОМ ГОДУ ПОСВЯЩЕН ТЕМЕ «ДЕТИ И ХОЛОКОСТ»

Ирит Абрамски «Три куклы» (учебное пособие)


В Нью-Йорке начинается серия мероприятий, приуроченных к Международному дню памяти жертв Холокоста. ООН и международное сообщество почтят память полутора миллионов еврейских детей, погибших в результате этой трагедии, а также десятков тысяч детей других народов, ставших жертвами нацистов и их пособников.

Напомним, в январе 2005 года государства – члены ООН провели специальную сессию Генеральной Ассамблеи ООН, посвященную 60-летию освобождения нацистских концлагерей. На ней была принята резолюция об объявлении 27 января Международным днем памяти жертв Холокоста. Генассамблея поручила Генеральному секретарю ООН учредить программу просветительской деятельности «Холокост и ООН» с тем, чтобы уроки этой трагедии навсегда сохранились в памяти последующих поколений и способствовали предотвращению актов геноцида в будущем.

В этом году Программа просветительской деятельности ООН «Холокост» подготовила учебное пособие для учащихся в возрасте 13 лет и старше, которое станет приложением к новому мультипликационному документальному фильму под названием «Последний полет Петра Гинза» – о жизни и творчестве еврейского мальчика из Праги, который погиб в шестнадцатилетнем возрасте в лагере Терезин.


УНИКАЛЬНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ ЖЕРТВЫ КАТАСТРОФЫ ПОСЕЛИЛОСЬ В ЯД ВАШЕМЕ


В иерусалимском музее Яд ва-Шем состоялась торжественная церемония передачи музею уникального золотого ожерелья. Его вручили Бобби Браун — глава проекта «Heart», реализуемого Еврейским агентством Сохнут совместно с министерством главы правительства, и гражданка Польши Магдалена Войцеховская.

Во время Катастрофы бабушка Магдалены жила неподалеку от Освенцима и мимо ее дома ежедневно прогоняли на работу колонны евреев. Рискуя жизнью, бабушка оставляла каждое утро в придорожных кустах кастрюлю полную еды, и каждый вечер, после прохода колонны, забирала ее пустой. Однажды она обнаружила в кастрюле золотое ожерелье, которое кто-то из узников положил в знак благодарности.

Ожерелье хранилось в семье до тех пор, пока в феврале этого года Еврейское агентство Сохнут не объявило о начале работы «Heart» — первого в своем роде глобального проекта, предназначенного для сбора информации с целью получения компенсаций за отобранное у евреев имущество. Услышав об этом, Магдалена Войцеховская решила отдать ожерелье «Heart», в надежде, что его сотрудники сумеют разыскать потомков владельца ожерелья. А в «Heart» сочли, что лучшим местом хранения ожерелья будет музей Катастрофы.

«Эта трогательная история еще раз подтверждает нам, что даже сегодня еще не поздно восстановить справедливость по отношению к жертвам Катастрофы. Но значение «Heart» заключается еще и в том, что собранные им всего лишь за несколько месяцев работы проекта данные о полутора миллионах объектов, принадлежавших до Второй мировой войны евреям Европы, наглядно свидетельствуют о масштабах Катастрофы и являются весомым аргументом в борьбе с теми, кто пытается ее отрицать», — отметил глава Сохнута Натан Щаранский.



ДВА МИРА


Моисей Борода

В НОВОЙ КОЖЕ

– Так. Что еще?

– Исчезла Зульфия.

– Какая Зульфия?

– Сестра нашего Хасана, дочь Саида.

– Ах, вот оно что. Дочь Саида… Понятно. …А что значит — исчезла? Что ты меешь в виду? Или ты за столиком в кофейне, где можно болтать что угодно?

– Ну, я же тебе говорил, Махмуд, что Хасан заподозрил её в связи с…

– Заподозрил? Я слышал другое. Но ладно. Дальше.

– Ну, и когда это подтвердилось, её семья приговорила её к сож…

– Вот как! Хасан, этот сын осла, всё равно настоял на своём! Ты передал им мои слова?

– Да, но…

– Но?

– И Хасан, и его отец сказали: Это касается чести семьи. Их семьи. И это их дело...

– Вот как! Их дело… Хорошо. Дальше.

– И вот, когда её… когда она… уже начала гореть, вдруг… на огромной скорости примчался Маген Давид Адом [1], и за ним — полицейский джип. Мы…

–…Сидели в это время в кофейне.

– Ну, зачем же так, Махмуд? Разве я… разве мы давали тебе повод сомневаться в нашей…

– Да, в вашей преданности. А главное, в вашей бдительности. И быстроте… Ладно. Дальше.

– Мы не успели опомниться, как из машины выскочили санитары, уложили Зуль… уложили её на носилки — один из полицейских снимал всё это на видео, другие держали всех, кто при этом… при её… наказании присутствовал, под прицелом, так что никто из нас…

– И двинуться не мог. Дальше.

– Санитары вкатили носилки в машину, захлопнули двери, и скорая сразу же уехала, а вслед за ней уехали полицейские. Не прошло и двух минут, как всё кон...

– Понятно. Тебя эта история не наводит ни на какую мысль, Али?

– …

– Жаль, Али. Жаль. Я вытащил тебя из грязного дела, в которое ты впутался, я назначил тебя на эту должность, хотя многие меня отговаривали. Многие были против тебя, Али, многие! Но я сказал: я доверяю ему, он будет нам предан. Я понадеялся на твою преданность, на то, что ты будешь нашим зорким глазом. И я начинаю уже жалеть о своём решении. Ты становишься беспечным, Али…

…Нет, Али! Нет! Воспоминания о твоих прошлых заслугах мне неинтересны. Я ещё раз спрашиваю тебя: Вся эта история с внезапным появлением израильтян тебе ни о чём не говорит?

– Может быть, нас кто-то...

– Может быть — плохое слово! Очень плохое слово, Али!

… Ладно, с этим будет разбираться Джафар. Ты, кстати, в последнее время ему не нравишься, Али, очень не нравишься! Он уже не раз предлагал мне проверить тебя или позволить ему допросить тебя о том, чем ты занимаешься и почему у нас в последнее время участились провалы. Ты знаешь, Джафар умеет допрашивать…

… Ну, ну, успокойся. Я ещё доверяю тебе. А Зульфию — Зульфию, Али, ты мне достанешь. Живую. Если, конечно, она ещё жи…

… Что? Или я ослышался? Ты не знаешь, как её найти? Ты…Что?

… Ах, вот как! Да, Али, ты, кажется, действительно сдаёшь… Ладно, об этом мы с тобой поговорим потом.

А сейчас — немедленно объявление во все наши газеты, о том, что Зульфия была похищена израильскими солдатами. Тут же — фотографии плачущих родителей и… у неё ведь есть ещё двое маленьких братьев. Они тоже должны быть на фото…

… Её семья…что? Не согласится? Ни отец, ни мать? Они будут делать то, что им скажут. Старшие братья — тоже. Им раньше нужно было смотреть за своей сестрой. Значит, ещё раз: плачущие родители, крупным планом. Во все наши газеты. И — по телевидению. Зарубежные газеты, как обычно, тоже не останутся в стороне — перепечатают наше сообщение.

Да, вот ещё что. Задействуй твоих израильских левых. Они, я думаю, нас поддержат.

… Как — что будет дальше? Ты, кажется, совсем потерял сообразительность? Или правду о тебе говорят, что ты в последнее время увлёкся опиумом? Смотри, Али, я могу терпеть долго, но если моё доверие кончится…

… Да! Да! Наконец-то ты сообразил. Да. Они в конце концов скажут, в какой больнице она находится. Им просто некуда будет деться. И может быть, даже покажут её саму. Тебе и твоим людям ведь больше ничего не надо, не так ли?

Но запомни: если она жива, не спеши вытаскивать её оттуда. Она должна оставаться там, где она есть, до тех пор, пока окончательно не поправится. Осмотрительность от Аллаха, а поспешность от дьявола[2]. Нам она нужна здоровой…

… А если она — что? … Не жива? Что ж — тогда наши газеты сообщат о том, что израильские бандиты убили её по дороге. Или что она погибла от пыток в их тюрьме.

Всё, Али. Иди. И запомни: я не хочу, чтобы Джафар и другие оказались правы в отношении тебя…

… Нет, Али! Нет! Результаты я ожидаю самое позднее через три дня. Через три дня ты должен точно знать, где она находится и знать, с кем там из наших людей — лучше, конечно, если это будет врач — можно установить контакт. Всё.

II

Она проснулась, выброшенная из сна своим криком: Ей приснилась сцена её сожжения — как её, под проклятия матери, вывели из дома, как жена старшего брата — та самая, за которую она когда-то заступилась, плевала ей в лицо, как жена другого брата старалась ущипнуть её как можно больнее, а потом наотмашь ударила по голове, как отец плеснул в неё бензином из тёмной канистры и она, до того не чувствовавшая ни боли от щипков, ни даже ударов, да и вообще ничего не чувствовавшая, вздрогнула от внезапного холода, ощущения прилипшей к телу мокрой одежды и резкого запаха бензина, как старший брат бросил в неё, уже поваленную на землю, маленький бумажный факел, и как она, охваченная пламенем, страшно закричала, беспорядочно мечась и катаясь по земле, пытаясь сорвать с себя горящее, прожигающее тело платье…

Несколько секунд она пролежала с закрытыми глазами, боясь их открыть, а когда открыла, долго не могла сосредоточить ни на чём взгляд. Наконец, окружающее перестало расплываться у неё перед глазами, и она увидела стоящую у её постели женщину в белом халате со шприцем в руке.

Увидев шприц, она вновь закричала: ей вдруг показалось, что женщина эта послана её семьёй, что она сейчас её убьёт, сделает ей укол, от которого она будет в мучениях умирать. Но потом вид женщины, её улыбка, дружелюбный тон, когда она, отложив шприц, стала ей что-то говорить — всё это постепенно успокоило её, оставив где-то глубоко внутри холод тревоги от незнакомого места.

Она долго не решалась заговорить, и лишь когда женщина взяла её за руку и стала протирать тампоном место будущего укола, она, как бы очнувшись, спросила, где она и как она сюда попала.

Услышав ответ, она вся сжалась от подступившего к горлу страха: Ей вдруг вспомнились рассказы её детства о том, как евреи похищают арабских детей и молодых девушек и продают их в свои больницы, где у них, перед тем, как их убить, выкачивают кровь, а убив, вырезают сердце и печень.

И когда женщина, держа её за руку, взяла в другую руку шприц, она опять закричала и попыталась вырваться, хрипя и задыхаясь от крика. Потом она почувствовала, как игла прокалывает ей кожу, как по руке, а затем и по всему телу растекается что-то тёплое — и провалилась в забытье.

Потом ей ещё несколько раз за то время, пока она лежала в больнице, снились сцены её казни. Но теперь они приходили к ней как воспоминания о ком-то другом, и она уже не кричала во сне и даже не просыпалась. Да и сами эти сны становились всё более тусклыми, неопределёнными, а потом и перестали приходить к ней вовсе.

III

Шли дни, и она стала постепенно привыкать к окружающей её атмосфере спокойной доброжелательности и ненавязчивой заботы — в тех рамках, в которых они вообще возможны в напряжённой жизни больницы.

Боли, в первые дни невыносимые и едва заглушаемые обезболивающими, постепенно отошли, оставив по себе только подспудный страх, что они почему-то могут вернуться. Она уже не боялась ни уколов, ни других процедур, не всегда приятных и безболезненных, Постепенно уходило и ощущение своей кожи как чего-то чужого, чужеродного, как натянутой на тело, до предела напряжённой оболочки, так что достаточно одного неосторожного движения — и эта оболочка лопнет. Ушло и внезапно, без всякого внешнего повода охватывающее её беспокойство, и она с любопытством присматривалась к новому для неё миру человеческих отношений и общения людей друг с другом — миру, с которым она, избегавшая, насколько это было возможно, контактов с евреями, прежде едва сталкивалась.

Здесь не было той постоянной напряжённости, той изначальной готовности видеть в другом тайного недруга, а то и врага, не было тяжёлой насторожённости по отношению к чужому, которая окружала её с самых первых дней её осознанной жизни. Не было здесь и того раздражённого, а подчас и откровенно недоброго отношения к женщине, к которому она в своей семье привыкла, как привыкают к тому, чего нельзя изменить, что будет сопровождать тебя всю жизнь как наказание за какой-то неизвестный тебе несмываемый грех.

Её сокурсницы по университету, державшиеся несколько свободнее и возбудившие в ней вначале какую-то смесь отвращения и страха перед недозволенным, скорее демонстрировали эту свободу, чем переживали её на самом деле, порой признаваясь, что всё это — на время, и кончится с замужеством.

Здесь же всё было другим.

Женщины — врачи, медсёстры, санитарки — держались с мужчинами независимо, не подчёркивая эту независимость, а относясь к ней как к чему-то само собой разумеющемуся.

Постепенно эта атмосфера доброжелательности захватила и её и, не признаваясь в этом себе, она всё более отдавалась чувству свободы, страшась только одного — что настанет день, когда её выпишут и она должна будет возвратиться к своей прежней жизни.

И всё же в основе своей этот новый мир оставался ей чужд. При всей его привлекательности, его соблазняющей силе, это был — она слышала это с самого раннего детства — мир неверных, мир врагов, мир, который должен быть разрушен, уничтожен, стёрт с лица земли, так чтобы даже и воспоминание о том, что он когда-то существовал, исчезло вместе с ним навсегда.

Даже сейчас, видя этих людей, в меру своих возможностей о ней заботящихся, она ощущала их чужесть. Чужими были их жесты, их мимика, их лица, их язык, и слыша, как они говорят друг с другом на этом языке, она не могла преодолеть подкатывающего к горлу глухого раздражения, а порой и откровенной злобы, и тогда ей хотелось вцепиться этим людям в лицо, расцарапать его ногтями, слышать их крики и видеть их кровь.

Иногда она спрашивала себя, были бы эти люди так же чужды ей, если бы ей не было известно, что они евреи — но она гнала этот вопрос от себя, понимая, что не сможет на него ответить.

Но и к своим соплеменникам, работающим в больнице, она относилась немногим лучше. Единственным исключением был врач, заведовавший отделением, в котором она лежала.

Подтянутый, с лёгким оттенком полноты, с живым, всегда чуть улыбчивым лицом, украшенном замечательно ему идущими густыми, с проседью, усами, он понравился ей с самого первого мгновения, когда она его увидела. Она как-то сразу прониклась доверием к исходящему от него спокойствию и уверенности в том, что он знает, как ей помочь. Уже одно его появление успокаивало её даже в первые дни, когда боль раздирала ей тело, и ей хотелось только одного — забыться, уснуть, умереть, только бы не чувствовать этой пронизывающей мозг, не отпускающей её ни на минуту боли.

И обликом, и манерой говорить он напомнил ей брата её матери, дядю Мусу, у которого она девочкой, втайне от своих старших братьев, презиравших Мусу за его мягкость, так любила бывать.

Мысленно она называла «своего доктора» «дядя Муса», желая, чтобы он оставался с ней подольше, стараясь задержать его каким-нибудь вопросом или жалобой на вдруг возникшие боли.

Иногда ей удавалось втянуть его в короткий разговор, и тогда она, тая от удовольствия, в котором страшилась себе признаться, слушала его речь, его арабский, так отличавшийся от грубого и простого языка, к которому она привыкла с детства. Но обычно он быстро разгадывал её хитрости и, улыбнувшись ей и сказав на прощанье что-нибудь утешительное, уходил, оставляя её каждый раз в раздумьях, когда он придёт в следующий раз и придёт ли вообще.

IV

Прошёл месяц с того дня, как её привезли в больницу. Она могла уже вставать и садиться на постели, не боясь внезапного головокружения. Постепенно ушёл и страх перед процедурами, перевязками и всем, что с этим связано. Выздоровление её обозначилось, и в начале второго месяца её перевели в обычную палату.

Почти весь первый день она была в палате одна и провела полдня в ожидании, когда же придёт «её» доктор, её «дядя Муса», а потом, не дождавшись и не зная, чем себя занять, от скуки и накопившейся усталости заснула и проснулась только к вечеру.

Проснувшись, она увидела лежащую на соседней кровати молодую женщину, почти свою ровесницу, сразу обратившуюся к ней с каким-то вопросом на иврите.

Она вся сжалась и, пробормотав почти шёпотом что-то, что едва расслышала сама, закрыла глаза, отвернулась к стене и лежала теперь с закрытыми глазами, стараясь успокоиться и не думать о своей соседке.

Постепенно возбуждение её улеглось и, лёжа с закрытыми глазами, она вдруг увидела картину из своего далёкого детства…

Ей пять лет. Она ещё не совсем оправилась после долгой болезни, но усидеть дома уже больше не может. Наконец, после долгих упрашиваний, ей разрешают выйти на улицу. Она выходит из дома — и, поражённая увиденным, останавливается у порога. Их улица, обычно почти пустая, полна народу, вокруг царит радостная, возбужденно-праздничная атмосфера. Взрослые, на лицах которых она редко видела улыбку, улыбаются друг другу, время от времени кто-то из толпы что-то выкрикивает, что она не может разобрать из-за общего гула.

Издалека доносятся звуки музыки. Она идёт навстречу этим звукам и видит, как на маленькой площади танцуют её подружки, а вокруг стоят взрослые и хлопают в такт танцу.

На двухэтажном доме напротив висит огромный, почти в полдома, плакат, на котором нарисован человек с автоматом в руке, и что-то большими буквами написано.

Она ещё не умеет читать и спрашивает кого-то из взрослых, что там написано, но тот не отвечает, захваченный зрелищем танцующих девочек. Она обращается к другому, к третьему, от неё отмахиваются — кто добродушно, кто раздражённо — пока, наконец, кто-то, сжалившись, прочитывает ей надпись: «Аль маут ли яхуди!» — «Смерть евреям!» — и объясняет, что сегодня Ахмад с соседней улицы убил много врагов Аллаха, которые крадут маленьких детей, перерезают им горло и выкачивают из них кровь. Она слушает это с ужасом, представляя, как ей перерезают горло, но потом вспоминает, что Ахмад, который дружил с её старшим братом и часто бывал у них дома, спас её и других маленьких девочек, и она смотрит на плакат, гордая тем, что понимает, что там написано, и повторяет про себя несколько раз: «Аль маут ли яхуди! Аль маут ли яхуди!».

Вдруг откуда-то появляется человек с тележкой, на которой стоит большой короб. Он открывает короб и начинает раздавать сладости. Ей достаётся огромный марципан в красивой разноцветной обёртке. Может быть, он вовсе не такой уж большой, но ей он кажется сказочно огромным: сладости ей покупали редко, а уж настоящий марципан полагался только по праздникам, и ей доставалась разве что маленькая долька. Она раздумывает, как бы спрятать этот марципан — может быть, принести его домой и положить под подушку, а потом ночью, тайком от всех, съесть — и незаметно для себя, развернув обёртку, отщипывает от марципана по маленькому кусочку, пока не съедает его целиком. Потом человек, раздающий сладости — видимо, она ему чем-то приглянулась — подзывает её и даёт ей в руки большой кусок пахлавы, и она, опьянённая ароматом, праздничной атмосферой, переполненная впечатлениями и усталая, возвращается домой. Ей все рады, и никто и не думает отнимать у неё замечательно пахнущую пахлаву, и никто не предлагает поделиться. Наоборот, когда она порывается угостить их, все, к её тайному удовольствию, отказываются...

Постепенно эта картина начала бледнеть, и она, успокоенная, умиротворённая, заснула, и во сне улыбалась себе, а когда утром проснулась, долго лежала с закрытыми глазами, переживая своё вчерашнее воспоминание, сразу отгородившее её от соседки.

И всё же полностью отгородиться от неё она не могла.

Почти каждый день её соседку кто-нибудь навещал, и тогда начинались нескончаемые разговоры.

Всё время, пока длилось очередное посещение, она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей или вообще поворачивалась лицом к стене и закрывала уши подушкой, стараясь, сколько возможно, не слышать голоса этих людей и унять подступающее к горлу раздражение.

Порой они приходили тогда, когда она не спала и не лежала с закрытыми глазами, и тогда ей приходилось, выдавливая из себя полуулыбку, здороваться с ними, отвечать на их приветствие.

Она ненавидела этих людей — ненавидела за их раскованность, за то, как свободно они общались друг с другом, за их доброжелательность, проскальзывающую в каждом слове, с которым они обращались к её соседке, за то тепло, которое от них исходило и которого она была лишена с тех пор, как перестала быть девочкой.

Каждый из них приносил какой-нибудь гостинец — фрукты, сладости. Нередко они угощали и её, но она каждый раз отказывалась, подавляя в себе желание разразиться громкими проклятиями в адрес этих людей, этого мира — мира, в котором ей не было и не могло быть места, мира, из которого появился в её жизни тот, которого она, не зная вначале, кто он, приняв его за своего, полюбила, и потом, когда узнала, кто он, была не в силах отторгнуть, страшась неотвратимой кары и уговаривая себя, что порвёт с ним, но не сегодня, может быть завтра — пока она не была выслежена, привезена домой и осуждена на смерть. Этот мир, который её сейчас спас, разбил ей жизнь, превратил в отверженную, навсегда изгнанную из мира, в котором она родилась выросла. И она ненавидела его тем сильнее, чем больше он её привлекал, чем больше обитатели его старались доказать ей своё доброе к ней расположение.

V

Шли дни, и каждый следующий из них приближал тот день, когда её выпишут, когда ей нужно будет покинуть мир уюта и заботы, к которому она уже привыкла как к почти нерушимой данности.

Мысль о том, что эти люди — врачи, медсёстры –, которые — хотели они того или не хотели — сделали её жизнь на какое-то время беззаботной, что те же самые люди скоро — вот-вот — отторгнут её, выбросят её туда, где её, кроме тех, которые пытались её убить, никто не ждёт, где она никому не нужна, где у неё нет ни одной души, которая бы ей была рада — эта мысль постепенно завладела ею настолько, что она не могла уже думать ни о чём другом, кроме того, как ей продлить своё пребывание в больнице.

Порой она начинала мечтать о том, чтобы вернулись первые дни, когда она, едва заснув после обезболивающих, просыпалась от ощущения, что на неё натянута чужая кожа, и страха, что эта кожа может вдруг лопнуть, стоит ей только пошевелиться в постели: вернись это время — и она бы оставалась здесь ещё, и ещё, и ещё. Она старалась гнать от себя эти мысли, пыталась отогнать их воспоминаниями о каком-то приятном событии в её прежней жизни, но все картины куда-то подевались из её памяти, и не приходили вовсе — ни наяву, когда она лежала с закрытыми глазами, ни во сне...

Примечания:

[1] Красный Щит Давида — израильская служба скорой помощи.

[2] Этот хадис (изречение Пророка Мухаммеда, передаваемое цепочкой «сподвижников пророка») относится к т.н. слабым хадисам, т.к. в цепочке передавших его присутствуют и имеющие в мусульманской традиции недостаточно бесспорный авторитет.

Окончание следует.



ПО МАТЕРИАЛАМ АРХИВА

ИЗ СЕМЕЙНОГО АРХИВА

Семья Миркиных. ~1930 г.


В центре Вера Миркина с фотографией сына Моисея, который погиб в гражданскую. Слева от нее муж Яков Лазаревич Миркин. У них 4 дочери (Лиза, Рива, Ханна, Таня) и 4 сына (Моисей, Лазарь, Абрам, Соломон).


Янкель Лазаревич Миркин —
родоначальник большой семьи Миркиных,
нашедший свою смерть в оврагах
Дробицкого Яра в 1941 году.


Яков Миркин — мещанин, мелкий торговец, однако дал образование дочкам. Вера Миркина умерла перед войной в 1938-39 гг., и Яков женился вторично.

До войны Яков и Вера Миркины жили с семьей дочери Ривы в Харькове на дальней Журавлевке. На фотографии Рива сидит справа от матери (крайняя), сзади за ней стоит ее муж Исаак Гельфгат, возле нее их дети — Фаня, 1926 г.р. (в белом) и Боря. В 1941 году семья не успела выехать из Харькова, и все они — Яков Миркин со своей второй женой, Гельфгаты Исаак и Рива (дев. Миркина) и трое их детей — старший Борис, Фаня, которой к этому времени исполнилось 15 лет, и маленькая Сима, 1939 г.р., были расстреляны нацистами в Дробицком Яру.

Рядом с Верой справа сидит ее дочь Лиза Линденбаум с маленькой Машей на руках. Сидят на полу ее дочь Ама (в платье с белым воротником), она держит фото отца, который болел и не смог приехать (Линденбаумы, предположительно, жили в Донецке). Рядом с сестрой Лазарь в темной форме.

В годы Второй мировой войны ст. сержант Лазарь Линденбаум служил командиром пулеметного расчета. Погиб.

На фотографии 1930 года слева, возле отца, сидит еще одна дочь Миркиных Аня (Ханна) Золотковская с младшим сыном Иосифом на руках. У ее ног сидят сыновья Михаил, 1925 г.р. и Ефим 1923 г.р.(в полосатой рубашке). Миша до 6 класса учился в еврейской школе в Полтаве — все предметы были на русском, но учили идиш.

Сзади стоит муж Абрам Золотковский (в белой рубашке с галстуком).

В годы Второй мировой войны Абрам Золотковский был рядовым, по дороге на фронт получил ранение в голову и левую ногу. Инвалид войны с лета 1942. Сыновья Абрама: мл. лейтенант Михаил Золотковский был командиром стрелкового взвода. Дважды ранен. Участник войны с Японией. Награжден Орденом Красной Звезды. После 30 лет военной службы ушел в отставку в звании полковник-инженер. Инвалид ВОВ.

Второй сын Ефим — в боевых ракетных частях «Андрюши» с 1942 г. Трижды тяжело ранен. Командир разведки дивизиона НП в цепях пехоты. Разведка целей, наводка, корректировка и т.д. Медаль «За отвагу», орден Отечественной войны 2 степени.

Возвращаясь к фотографии 1930 года — рядом с Абрамом Золотковским стоит еще один сын Якова Лазаревича Миркина — Соломон (в кепке). Всю войну был командиром расчета 85-мм зенитной установки. Участник Парада Победы в Москве.

Рядом с братом стоит Таня. В годы Второй мировой она эвакуировалась в Свердловск, работала на военном заводе. Там и осталась жить и работать после войны.

И о тех, кто остался за кадром. Старший сын Якова — Лазарь. Он окончил 4 класса церковно-приходской школы. Пекарь. Член Коммунистической партии с 18 лет. Перед войной — директор Сталинского (Донецкого) хлебокомбината, в который входили все хлебобулочные предприятия Донецка. Во время ВОВ — директор Куйбышевского хлебокомбината. По-семейному его называли — муж фронтовика. Соня, жена Лазаря — капитан мед. службы. Всю войну была зав. аптекой зенитно-артиллерийской бригады. Младший сын Якова — Абрам, до войны — ст. лейтенант. Погиб в начале войны на Юго-Западном фронте.

Фотографии принес в Харьковский музей Холокоста Михаил Абрамович Золотковский, рассказав о судьбе каждого, кто запечатлен на снимке. Рассказал он и о том, как сохранилась семейная фотография 1930 года.

17 сентября 1941 г. советские войска оставили Полтаву. Немцы зашли в город в тот же день. Народ бегал, таскал из магазинов все, что было. Видел, как в ювелирный магазин заскочило несколько человек во время бомбежки. Сахар мешками тащили. Когда семья Золотковских уезжала из Полтавы, то на Киевском вокзале уже были немцы. А семья ехала на лошадях — погрузили даже велосипед, швейную машинку, вещи. Папа — извозчик, мама работала в буфете Дворца пионеров Полтавы. Когда проезжали мимо Южного вокзала в Полтаве, там за мостом дорога возвышается метра на три над лугом, который был залит водой, началась бомбежка. Лошади рванули. Подвода перевернулась. Мама ухватила Сеньку и стала прятаться под подводу, которая стояла на боку. Мобилизованный из колонны тех, кто уходил из города, подскочил и левой рукой кинул ее в грязь, и сам туда упал. В это время подвода довернулась, дышлом вверх, и у двух молодых гнедых кобылиц Вислы и Майки шлеи затянулись на горлах. Их передние ноги еле касались земли. Сам Миша ехал на вороном мерине верхом. У мерина был хомут с постромками, к которому присоединен валок с крючком, чтобы можно было быстро присоединить его к телеге. Отец развязал узлы, перепрягли лошадей и поехали дальше.

На подводе доехали до реки Хопер (Сталинградская обл. Урюпинский р-н). 800 км преодолели за 18 дней. У переправы через Хопер стояло руководство района — председатель и зам. райземотдела. Увидели лошадей и предложили семье остаться в колхозе работать. Михаила взяли на работу на хоз. двор — подсобником — помогал кузнецу, бондарю, следил, чтобы в пожарных бочках всегда была вода.

Брали на окопные работы. «Я копал окопы, в колхозе пас коров, был прицепщиком на тракторе. Трактористы имели броню, многие эвакуировались из западных областей. Прицепщиком брали пацанов, обучали и давали работать, а сами в это время спали, т.к. они работали сутками без перерыва», — вспоминает Михаил Золотковский.

Позже был фронт, а семья добралась до Бугульмы. Папа и Иосик работали в Бугульме пастухами — более 70 голов коров было у них. А пастуху платили 1000 руб. с каждой головы (коровы) и еще кормили их хозяева коров каждый день по очереди.

В начале 1944 года после освобождения Полтавы родители Михаила и два младших брата Иосиф и Сеня двинулись из Бугульмы в Полтаву. По дороге их обворовали, украли сумку с документами. Все документы пропали, а несколько фотографий и деньги остались. Денег было много — они заработали в Бугульме. Купили полдома в центре Харькова на ул. Пушкинской. Вот так вот и осталась фотография.

Лариса Воловик


ПАМЯТИ ЮРИЯ ГРОТА


27 декабря 2011 года ушел из жизни Юрий Иванович Грот, член Союза журналистов Украины, судья Всесоюзной категории по лыжному спорту, мастер спорта по туризму, известный спортивный журналист.

В молодости он, выпускник Харьковского Политехнического института, сочетал инженерную работу с увлечением спортом, но в 70-е годы прошлого столетия тесно связал свою судьбу со спортивной журналистикой. Работал до 1988 года собственным корреспондентом «Советского спорта», публикуя на страницах главной спортивной газеты страны не только интересные репортажи со стадионов, но и острые материалы о проблемах спорта.

Когда закрыли харьковский корпункт «Советского спорта», Юрий Грот перешёл в редакцию газеты «Вечерний Харьков», где работал до выхода на пенсию в 1992 году, но с журналистикой не порвал. В последние годы он работал в Харьковской государственной академии физической культуры, где вместе с её ректором Николаем Олейником выпустил трёхтомную «Историю физической культуры и спорта на Харьковщине». Успел собрать материалы и написать 4-й том. Он надеялся, что книга выйдет к его 80-летию — в феврале 2012 г. Тяжёлая болезнь и смерть нарушила его планы, но мы все надеемся, что труд его жизни выйдет из печати.

Есть еще одна сторона жизни Юрия Грота, которую знают не все — по представлению Харьковского музея Холокоста ему и посмертно его маме было присвоено звание «Праведник Украины». В оккупированном Харькове они прятали в пустовавшей кочегарке их дома на Сумской, 116 еврейского мальчика Гену Водовозова, чтобы его не угнали в гетто. Они спасли его от расстрела (Генрих Водовозов стал известным в Харькове человеком — Заслуженный тренер УССР, мастер спорта, обладатель кубка СССР по фехтованию, член сборной СССР в 60-70 годы. Он умер в 1997 году).

Указом Президента Украины от 27 января 2010 года Юрий Иванович Грот награжден орденом «За заслуги» III степени «за мужество и самопожертвование, проявленные в годы Второй мировой вой­ны по спасению еврейского населения от фашистского геноцида».

И это еще одна сторона характера Юрия Ивановича Грота, бескомпромиссного человека, часто очень неудобного власть предержащим, но честнейшего и справедливого.

Харьковский музей Холокоста, Областной комитет «Дробицкий Яр» и газета «Дайджест Е» приносят искренние соболезнования супруге Юрия Ивановича Грота и его близким.

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР
и
CONFERENCE ON JEWISH MATERIAL CLAIMS AGAINST GERMANY INC.
Проект «Исследование, образование и документирование»