2012
февраль
№2 (152)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

АРХИТЕКТУРА В МИНИАТЮРЕ НА ВЫСТАВКЕ «ХРАМЫ»

12 февраля в галерее «Ами» Харьковского музея Холокоста состоялось открытие не­обычной выставки киевского автора Иосифа Осташинского «ХРАМЫ».

Почему «необычной»? Его работы часто называют «чудо из спичек», так как преимущественно из спичек создавал он свои картины-макеты. Я бы назвала этот творческий жанр Иосифа Осташинского — архитектура в миниатюре. Более 30 лет, используя спички, светлые или темные, вымоченные в морилке, и другие подручные материалы, он создает свои картины-барельефы, которые чем дольше рассматриваешь, тем больше ими восхищаешься.

На открытии выставки в Харькове присутствовал автор, чья личность и общение с ним вызвали не меньший интерес, чем его творчество



Харьковчане впервые открывают для себя работы Иосифа Борисовича — 26 храмов — разные эпохи, разные страны, различные религиозные конфессии. На выставке представлены 12 синагог, среди которых Иерусалимский Храм, синагоги — в китайском Кайфыне, французском Страсбурге и российском Санкт-Петербурге, Центральные синагоги Нью-Йорка и Днепропетровска, разумеется, его родные киевские синагоги — синагога Бродского, синагога Розенберга и Галицкая синагога, которая расположена в районе железнодорожного вокзала, недалеко от площади Победы (в том историческом районе Киева, который некоторые до сих пор помнят как Еврейский Базар — Евбаз). Очень интересны старинные синагоги XII века — синагога-крепость в Луцке и разрушенная деревянная синагога в Погребище Винницкой области. Жаль, что среди них нет Харьковской хоральной синагоги, возведенной по проекту питерского архитектора Я.Г. Гевирца.

Синагога в Кайфыне, Китай, 1163 г.


На выставке представлена большая экспозиция храмов различных конфессий. Это и Храм Гроба Господня в Иерусалиме, и Абатский монастырь в Западной Европе, построенный еще в 1093 году; монастырь VII века Якусидзи в Японии. Изумительные деревянные церкви — Троицкий собор в Новомосковске Днепропетровской области, Иоанна Златоустиевская деревянная церковь в Киеве второй половины XVII века. Церковь Святого Ильи в Чигирине того же периода, деревянная церковь из Мукачева, костел в Бердичеве, Михайловский Золотоверхий собор в Киеве — во всех работах чувствуется рука Мастера, каждая работа интересна по своему и привлекает наше внимание.

Импровизированные выступления в честь художника



Справка: Иосиф Осташинский родился в в Киеве в 1949 году. Вырос в нерелигиозной еврейской семье, где говорили на идиш, который он знает до сих пор. «Родители были светскими людьми, но бабушка Стыся ходила в синагогу на Йом Кипур и молилась за всех нас, — рассказывает он. — Я родился недалеко от синагоги Бродского и влюбился в нее». Может быть, поэтому он так гордится созданным в 1991 году макетом этой синагоги, которая в годы советской власти использовалась под кукольный театр и только в середине 1990-х была возвращена еврейской общине.

После ранения во время службы в армии получил инвалидность. Долгие годы работал в типографии. «Дух моей бабушки, возрождение иудаизма в Украине и моя тяжелая болезнь привели меня к созданию художественных произведений на духовные темы», — говорит Осташинский, указывая на свою картину с изображением Второго храма в Иерусалиме.

На каждую работу уходит от пяти до десяти спичечных коробков и от восьми недель до целого года. Еще больше времени требуется на то, чтобы отыскать изображения этих зданий в архивах и библиотеках и изготовить модель, по которой делается макет. Большую часть прототипов своих работ Иосиф Борисович никогда не видел «вживую», но его работы поражают достоверностью деталей.

В настоящее время Иосиф Борисович Осташинский создал более 70 произведений, на которые имеет авторское свидетельство. В 2009 году занесен в книгу рекордов Украины. Награжден 10 медалями и 5 орденами.

На выставке в галерее «Ами» дети из театральной студии


С 1999 года — член Национального союза художников Украины, мастер традиционного народного искусства. Много лет сотрудничает с Национальным фондом «Украина — детям», обучает мастерству детей-сирот во многих городах Украины и инвалидов в центрах реабилитации.

Он мечтал стать архитектором и искусствоведом, и стал им, создавая своим не­обычным талантом и золотыми руками чудо-картины. Он несет радость людям, выполняя этим свое предназначение на земле.

Лариса Воловик

Из книги отзывов:

Ваші роботи — це доказ того, що в Україні ще є талановиті люди. Це перлинки українського мистецтва. Я хочу Вам побажати якомога більше здоров’я, удачі та ще більше ідей для вашої чудової роботи.

Ваше ремесло приносить радість для душі та усмішки на обличчя.

Бережи Вас Господь!

Оля, 12 лютого 2012 р.



ДВА МИРА

В НОВОЙ КОЖЕ

Продолжение. Начало в №(1) 151.

Её стало раздражать всё, и она должна была уже сдерживать себя изо всех сил, чтобы не вскочить с постели и не накинуться на свою соседку и её посетителей. В такие минуты ей хотелось задушить, убить их всех, только бы не видеть их радости, не слышать их смеха, не ощущать того счастья беззаботности, в котором они, может быть, купаются.

«Её» доктор, её «дядя Муса» с тех пор, как её перевели в обычную палату, ни разу не зашёл к ней, забыл о ней, вычерк­нул её из своей памяти, и она, страстно ожидавшая его в первые дни, прислушивавшаяся ко всем доносившимся из коридора мужским голосам, начала ненавидеть и его.

Единственный человек, с которым она могла общаться, была медсестра их палаты, сразу, с первого взгляда ей понравившаяся — может быть, потому, что они были одного возраста, родились неподалёку друг от друга, имели похожее детство, и, в довершение всего, были тёзками.

VI

Наконец, настал день, когда ей объявили, что послезавтра она будет выписана.

В ту ночь она долго лежала без сна, борясь со всё более охватывающим её возбуждением, страхом перед тем, что будет завтра, и мучительными попытками что-нибудь придумать, чтобы пусть хоть ещё на несколько дней задержаться там, где она находится сейчас.

В конце концов, обессиленная этой борьбой, так ничего и не придумав, она заснула — и вдруг перед её взором с ослепительной яркостью пронеслись картины событий, о которых она всё это время старалась забыть, убить их в себе навсегда…

Она стоит на остановке и ждёт автобуса. Сегодня день рождения её маленького брата, и она, по дороге из университета, купила его любимые сладости и особого сорта апельсины, которым он так бывает рад. Ярко светит солнце, на улице не по-майски жарко.

Внезапно ярко освещённое солнцем небо заволакивают тучи, и начинается ливень. Густые струи, низвергаясь с высоты, с хлёстом разбиваются о тротуар, проезжая часть мгновенно превратилась в сплошной поток воды.

Застигнутая дождём врасплох, она в спешке достаёт и раскрывает зонт, и лишь тогда замечает, что её бумажный пакет промок насквозь.

Дождь кончается так же внезапно, как начался, но пакету уже не помочь: когда она пытается прижать его к себе, он рвётся, и высыпавшиеся апельсины катятся по тротуару в разные стороны. Раздосадованная, злая на себя, на свою неловкость, она стоит в каком-то оцепенении, сжимая в руках пакет — слава Богу, хоть сласти не высыпались! — не зная, что ей делать, а между тем апельсины откатываются всё дальше.

Вдруг кто-то, кого она из-за навернувшихся на глаза слёз не сразу разглядела, начинает собирать апельсины в пластиковый пакет, и собрав, почти все — два в последний момент откатываются на проезжую часть — отдаёт ей, смущенно улыбаясь и говоря что-то утешительное.

Выглядит этот кто-то — пожалуй, её ровесник — миловидно, её трогает это смущение, но она не привыкла заговаривать вот так просто с незнакомыми, да ещё с мужчиной, а кроме того, досада её ещё не прошла. Она сухо благодарит его и, поблагодарив, отворачивается. Наконец, приходит её автобус.

Что — он поднимается вместе с ней? Ему тоже в ту же сторону? Или он, может быть, обрадовался возможности познакомиться? В автобусе она демонстративно садится подальше от него. Он выходит раньше — и она облегчённо вздыхает.

Дома с подозрением относятся к её опозданию — особенно усердствует её средний брат. Рассказ про опоздавший автобус его не удовлетворяет, о просыпавшихся апельсинах она, конечно, не рассказывает.

Проходит несколько дней, она кажется, уже почти забыла об этой встрече, как вдруг, по дороге в университетскую библиотеку, она видит его — и у неё ёкает сердце. Он подходит к ней и с той же смущённой улыбкой — мальчик, мальчик! даже её младший брат выглядит по сравнению с ним мужчиной! — здоровается, заговаривает. Она идёт в библиотеку? Ах, он — тоже. Её зовут... Зульфия? Какое красивое имя! А его — Рафик.

Она не знает, как ей себя вести — в любую минуту её могут увидеть сокурсницы, и тогда ей не спастись от опасных сплетен. На всякий случай, она идёт в отдалении. Так они доходят до библиотеки, по счастью никого по дороге не встретив, и, прощаясь — ему нужно в другой зал — он улыбается ей, она чуть улыбается в ответ. Они расстаются.

Проходит месяц. Они видятся как бы случайно, но это «случайно» приходит всё чаще. Впервые в жизни она может говорить с кем-то обо всём, что её волнует, не боясь ни осуждения, ни насмешки, ни уж тем более того, как отзовётся неосторожно сказанное слово. Он может ответить на любой её вопрос, даже на самый, как ей кажется, хитроумный и сложный, и — ему интересно всё, как бы далеко это ни было от того, чем он занимается, чему он учится. Но главное — ему интересна она.

Ощущение, что он знает о многих вещах, о существовании которых она и не подозревала, подчас раздражает её: она чувствует себя обделённой, ему не равной, и тогда ей хочется чем-то его поддеть — или хотя бы подразнить. Один раз ей, кажется, это удаётся: на её вопрос, для чего ему нужны все эти знания, какой в них толк, он, смешавшись, отвечает смущённым «Не знаю», что её очень веселит, так что она, не сдержавшись, хохочет — но, увидев его обиженное лицо, тут же жалеет о своём смехе и говорит ему что-то приятное.

С самого же начала ей ясно, по акценту в его речи, что он во всяком случае не из близлежащих мест. Желание — порой мучительное — спросить его о том, откуда он, одолевает её постоянно, но она каждый раз подавляет его, сама не зная, почему. Лишь однажды, и то мимоходом, она спросила его: Наверное, он приехал издалека? — и удовлетворилась его уклончивым «Да».

Ответ ей даёт случай.

Как-то — с момента их первой встречи прошло уже почти три месяца — она с двумя сокурсницами идёт в студенческую столовую и вдруг видит его, стоящего у входа и вроде бы кого-то ожидающего. Они уже почти вошли в холл, как вдруг одна из её спутниц, полуобернувшись и явно рассчитывая быть услышанной, говорит с усмешкой: «Какой миленький мальчик! Как жаль, что он еврей!».

У неё хватает выдержки не выдать себя ничем, разве что она на секунду замедляет шаг — впрочем, её спутницы, кажется, этого не замечают.

Они входят в столовую, она машинально выбирает себе еду — первое, на что упал взгляд. Есть она не может — какой-то ком стоит в горле, мешая даже дышать.

Её спутницы, занятые своим разговором, не обращают на неё внимания. Но потом одна из них, известная тем, что знает всё обо всех, вдруг бросает на неё пристальный взгляд и с усмешкой говорит: «Что с тобой? Мальчик понравился? Понимаю. Но не огорчайся. Ты не одна такая. Он многим нравится. Мне, между прочим, тоже. Только нам с тобой лучше о нём забыть: семья — из бухарских евреев. Эти скорее удавятся, чем позволят ему жениться на мусульманке… Жаль, конечно — красивенький мальчик...»

Внезапно её охватывает удушье, чувство, что если она сейчас же, немедленно не встанет и не выйдет, она задохнётся. И, бросив своим спутницам что-то извинительное, чего и сама едва слышит, она встаёт из-за стола и идёт к выходу, выходит и, спеша и, задыхаясь от страха упасть у всех на глазах, идёт к автобусной остановке. К счастью, ей не приходится ждать... Дома она говорит, что у неё болит голова, и сразу ложится в постель.

Спать она не может. На следующий день у них назначена встреча, и она, лёжа с открытыми глазами, пытается придумать, как она скажет ему, что им больше нельзя встречаться, но голова её пуста, какой-то холод внутри мешает сосредоточиться. Засыпает она только под утро, когда надо вставать и ехать на занятия.

Каждую ночь она, не в силах заснуть или вдруг проснувшись от какой-то неясной тревоги, говорит себе, что с завтрашнего дня порвёт с ним навсегда, вычеркнет его из своей жизни, не позволит ему даже приблизиться к ней — и наутро уже обдумывает, где бы им можно было встретиться, чтобы их никто не мог увидеть вместе.

Она пытается молиться, чтобы Аллах избавил её от этой напасти, этого страшного греха, заставляет себя вспомнить всё, что с детства слышала о евреях от родителей, братьев, учителей в школе, подруг, повторяет слова Пророка о деревьях и камнях, кричащих, что за ними скрывается еврей, которого надо убить[1]. Но это — деревянные молитвы, деревянные воспоминания и деревянные слова, она произносит их, не вникая в смысл — и не веря ни себе, ни им. Они не снимают её смятения и не снимают желания встречаться с ним дальше.

Так проходят две недели. В начале следующей недели они условились встретиться после лекций, чтобы, как она сказала, многое обговорить.

Она идёт на эту встречу, так ничего и не решив, в смятении обдумывая на ходу, что ей делать, когда вдруг, почти у выхода, видит стоящего на улице у ограды старшего брата.

Она встречает его взгляд, понимая, что всё кончено — но ей не хочется ни прятаться, ни тем более бежать обратно. Какая-то смесь безразличия и облегчения охватывает её — облегчения оттого, что всё разрешилось не ею, что ей не надо будет больше ни бороться с собой, ни таиться от всех, ни ощущать, что она делает что-то нечистое.

Она выходит из ворот, подходит к брату и, не сказав ни слова, идёт за ним к остановке — он впереди, она сзади. Ждать автобуса приходится долго, но ни он, ни она за всё это время не произносят ни слова. Наконец, появляется автобус, первым входит он, за ним поднимается она. Они садятся, и так же молча, не произнеся в долгом пути ни слова, не посмотрев друг на друга, приезжают домой…

… В эту ночь она плакала во сне, и проснувшись утром и увидев свою мокрую от слёз подушку, прежде всего повернулась в сторону соседки. Её не было, постель была застелена, и она облегчённо вздохнула, что та не видела её слёз, не слышала, как она плачет.

Её сон, сцены их встреч вновь пронеслись перед её глазами, она вновь услышала его голос, ощутила прикосновение его руки, его губ — и в ней вдруг поднялась и захлестнула её, так, что она едва не задохнулась, волна слепой ярости — на то, почему он не родился мусульманином, почему он, пусть даже и невольно, обманывал её, став источником её несчастья и почти состоявшейся смерти — и почему её так жестоко обманула жизнь, подарив ей, словно бы в насмешку, на мгновение то, чем она никогда бы не могла обладать.

VII

В день, когда её выписывали, в палату зашёл её врач, её «дядя Муса». Она вдруг подумала, что за всё время её пребывания в больнице она так и не узнала его имени, хотя с самого первого дня, когда она почувствовала себя в состоянии воспринимать окружающее, она радовалась его приходу, его улыбке, его вниманию к ней, радовалась любому поводу хотя бы немного с ним поговорить. В ней вдруг возникло желание рассказать ему свою историю, услышать его сочувственные, утешающие слова — как он утешал её, метавшуюся от болей и ужаса пережитой смерти, в первые дни.

Она уже хотела заговорить с ним, как в дверь кто-то постучал, и в палату зашла женщина-врач, к которой её как-то возили на рентген.

«Аарон, ты, надеюсь, не забыл: в десять летучка».

Его ответа она уже не слышала.

Аарон! В ней вдруг всколыхнулось всё, что произошло в последние месяцы. Картины семейного суда, её страшный, задыхающийся крик, когда на ней начала гореть одежда — всё это промельк­нуло в её голове как вспышки молнии в ночи. Она с ужасом смотрела на того, кого столько раз называла в своём воображении дядей Мусой, наделяла самыми необыкновенными качествами, радовалась его приходу, каждый раз боясь, что больше уже не увидит его — смотрела, не в силах ни что-то сказать, ни даже пошевелиться.

Наконец, она нашла в себе силы шёпотом выдавить: «Энти яхуди?» («Ты еврей?»). И услышав его слегка удивлённое «Айва» («Да»), она вдруг завыла, как воет раненый и смертельно испуганный видом своей раны зверь. Она выла всё громче и громче, не замечая ни текущих по щекам слёз, не чувствуя, как её пальцы судорожно вцепились в одеяло, как он, коснувшись её руки, пытается её успокоить. Внезапно она почувствовала, как голова её стала необычайно лёгкой, как пустой сосуд — и в этот момент она потеряла сознание.

Через три дня её выписали, назначив первый осмотр в клинике через месяц. Новую кожу, хорошо прижившуюся, и лишь иногда причинявшую ей боль при неосторожном движении, она чувствовала почти своей. Следов ожогов почти не было видно — разве что в некоторых местах на лице и шее — но тут уже ничего нельзя было сделать.

До ворот больницы её проводила медсестра Зульфия, с которой она за время пребывания в больнице сблизилась.

Куда она пойдёт, она не знала, о возвращении в семью думала с ужасом, но Зульфия успокоила её, сказав, что всё уже устроено, и что ни родители, ни братья больше не держат на неё зла и не будут попрекать её случившимся, и уж тем более не повторят того, что сделали однажды.

VIII

У ворот её встретил незнакомый ей человек примерно её возраста, с открытым и улыбчивым лицом.

Привыкшая встречать всех незнакомых ей людей настороженно, не ожидая от них ничего хорошего, она вся напряглась, когда он поздоровался с ней и назвал её по имени. Но потом, обезоруженная его улыбкой, успокоилась, а когда услышала, что его послала её семья и что они сейчас поедут на его машине к ней домой, где ей больше не надо будет бояться ни отца, ни братьев, ни их жён, успокоилась совсем и пошла с ним.

Они прошли оживлённый перекрёсток и вышли к длинной и в этот час совершенно безлюдной боковой улице, в конце которой одиноко стояла небольшая красная машина. Безлюдность, тишина вокруг и то, что она идёт рядом с незнакомым человеком, которому она в первый момент почему-то вдруг поверила, возбудили в ней неясную тревогу, и она то замедляла шаг, то, ободрённая взглядом своего спутника, старалась идти рядом.

Когда они уже подходили к машине, она увидела, что там кто-то сидит.

Её охватил страх, она остановилась и вопросительно посмотрела на своего спутника. Когда же тот, ответив ей безулыбчивым взглядом, взял её за руку и повёл, она вырвалась и попыталась бежать. Её спутник взял её уже твёрдо за руку, подвёл к машине — теперь она ясно видела, что и на заднем сиденье кто-то сидит — открыл заднюю дверцу, усадил её, сел рядом — и машина рванула с места.

Страх сковал её так, что она боялась громко дышать, и за всю дорогу, и потом, когда они подъехали к незнакомому ей дому и её повели вниз по лестнице, завели в какую-то полутёмную комнату, в которой не было ничего, кроме стула, и приказали сесть, она не проронила ни слова. Люди, приведшие её сюда, вышли, захлопнув за собой дверь, и она осталась сидеть, не делая попытки ни подняться, ни даже изменить позу.

Думать о том, где она, почему и куда её привезли и что с ней будет дальше, она не могла. Лишь на мгновение промелькнуло у неё, что медсестра, её тёзка, когда они прощались у ворот больницы, обменялась улыбкой с человеком, который её так доброжелательно встретил, а потом вталкивал в машину, и что, может быть, эти двое были друг с другом знакомы. Но мысль эта пропала так же быстро, как и мелькнула.

Когда те же люди, которые её привезли — а, может быть, это были другие, этого она точно сказать не могла — пришли и приказали ей следовать за ними, она встала и пошла, двигаясь как деревянная кукла, не ощущая ни рук, ни ног. У одной из дверей они остановились, один из сопровождавших, постучав, исчез за дверью, другой остался сторожить, хотя в этом не было никакой необходимости: двигаться без приказа она всё равно не могла. Потом дверь открылась, стороживший её человек жестом приказал ей войти, а когда она вошла, закрыл за ней дверь, сам оставшись в коридоре.

Она вошла и остановилась у двери, глядя в пол, а когда услышала своё имя, подняла глаза.

IX

Сидевший за столом человек смотрел на неё скорее с дружелюбным любопытством, но при взгляде на него страх поднялся в ней с новой силой: ей вдруг показалось, что он сейчас встанет из-за стола, подойдёт к ней, свалит её на пол и начнёт избивать ногами.

Но он, кажется, не собирался вставать и подходить к ней, и уж тем более бить, а лишь смотрел на неё спокойным, немигающим, изучающим взглядом. Молчание его длилось долго, так что когда она услышала обращённое к ней: «Здравствуй, Зульфия», она от неожиданности вздрогнула и подняла глаза — но тотчас их опустила.

– Здравствуй, Зульфия, — голос человека был таким же спокойным и вместе с тем излучающим какую-то непонятную ей угрозу. — Рад, что ты снова дома, снова среди своих. Проходи, садись.

…Ну, что ты стоишь у двери, опустив глаза? Я ведь попросил тебя пройти к столу и сесть. — Али, усади её!

Она вновь подняла глаза и только тут увидела, что кроме человека, с ней заговорившего, в комнате ещё кто-то есть. Этот кто-то, только что названный Али, подошёл к ней и что-то ей негромко сказал, а когда она не ответила, он, взял её за руку, стиснув ей руку так, что она бы закричала от боли, если бы ещё могла кричать, подвёл к стулу и рывком усадил, а усадив, отошёл к тому же месту у окна, где стоял до этого.

Она сидела, не чувствуя боли в руке, не ощущая ничего, кроме страха вновь услышать спокойный голос сидящего перед ней и продолжающего её рассмат­ривать человека, и когда он, наконец, заговорил, она опять, как в первый раз, вздрогнула и подняла на него глаза.

… Ну, вот, уже лучше, — его тихий голос отдавался в её ушах неожиданно громко — может быть оттого, что она как могла напрягалась, чтобы лучше его слышать, — и не смотри, пожалуйста, в пол, и не дрожи так. Ты ведь вновь среди своих — чего же ты боишься? Дрожать, Зульфия, надо было там, откуда тебя привезли. Или ещё раньше — когда ты предала нас, когда ты опозорила свою семью, связавшись не просто с неверным — с евреем! С евреем, Зульфия! Вот тогда нужно было тебе дрожать, тогда, не сейчас.

Аллаху было угодно подвергнуть тебя испытанию, и ты не выдержала это испытание.

… Нет, Зульфия! Нет! Ты не выдержала его! И не смотри на меня так. Разве ты порвала с твоим другом, когда узнала, кто он?

Но Аллаху было угодно и сохранить тебе жизнь — руками наших врагов. Потому что тебе рано было умирать, Зульфия, рано! Ты должна ещё послужить нашему делу...

Она хотела что-то сказать, чтобы хоть чем-то, хоть на миг прервать этот голос, буравящий ей уши, заставляющий её вздрагивать при каждом произносимом им слове — но ни губы, ни язык не слушались её.

У неё стали неметь ноги, она опять почувствовала себя деревянной куклой, как тогда, когда её привезли, усадили на стул и заперли. Он продолжал говорить, но она уже больше не могла напрягаться, его слова едва до неё доходили, и когда он что-то спросил, она, то ли не расслышав, то ли не поняв вопроса, ничего не ответила.

Наконец, он заметил её состояние — а может быть, сказал ей всё, что хотел сказать — и, подозвав стоящего у окна Али, стал с ним о чём-то тихо говорить. Она, понимая, что речь, скорее всего, идёт о ней, старалась уловить то, о чём они говорили, но расслышала только слова, смысл которых не поняла: «Её надо готовить».

Х

Прошёл месяц с небольшим, и на блокпосту NN была задержана молодая женщина, необычный вид которой, нервозность поведения и то, что она всё время поправляла на себе одежду, вызвали подозрение.

При осмотре на ней был обнаружен пояс шахида. Женщина была арестована.

На допросе она рассказала, что шла в клинику, в которой ей пересадили кожу, с одной целью: взорвать себя так, чтобы погибло как можно больше евреев — врагов её самой, её народа и Аллаха.

На вопрос, кто её послал, и почему она считает людей, спасших ей жизнь, своими врагами, она не дала никакого ответа, повторяя, что Аллах всё равно истребит всех неверных, а на вопрос, знает ли она, что в больнице, в которую она шла со своим смертоносным грузом, работают не только евреи, но и мусульмане, она ответила, что знает это, но если бы всё удалось, то гибель этих людей тоже была бы правильной.

Следователь, её допрашивавший, обратил внимание на тон, с которым она проговаривала свои ответы. Бесстрастно, монотонным голосом произнесённые фразы — так, как будто она отвечает твёрдо выученный урок, боясь пропустить хоть слово — то, что она вдруг замолкала и переставала отвечать на вопросы, так что невозможно было понять, слышит ли она их вообще, боясь пропустить хоть слово и её остановившийся, мёртвый взгляд — всё это навело следователя на мысль, что сидящая перед ним женщина, может быть, накачана каким-то наркотиком. Но проведенная наркологическая экспертиза этого не подтвердила.

В камере, куда её поместили на время следствия, она то часами молилась, совершенно не сообразуясь с предписанным для салата[2] временем, то садилась — когда на стул, но чаще на пол, закрывала лицо руками и застывала в этой позе, не реагируя ни на какие к ней обращения, то вдруг разражалась громкими безадресными проклятиями, то — как правило, ночью, во сне — кричала и звала какого-то Рафика.

В конце концов было принято решение направить её на экспертизу в психиатрическую клинику.

В клинике она в первые дни как будто несколько ожила, так что её поместили в отделение, где больные могли свободно передвигаться.

В один из вечеров, воспользовавшись тем, что вокруг не было никого из персонала, она выбросилась из окна третьего этажа.

Обнаружили её сразу. Все усилия вернуть её к жизни оказались безрезультатными: прожив всего несколько часов после того, как её обнаружили, она, не приходя в сознание, скончалась на операционном столе.

Наутро все палестинские газеты были полны сообщениями о том, что вчера в израильской психиатрической клинике, в которой, как известно, проводятся медицинские эксперименты над захваченными в плен палестинцами с целью подавить их волю к борьбе, была зверски убита молодая палестинская женщина. Информацию подхватила международная пресса.

Сенсация, подогретая газетами, перекинулась на телевидение. Фотографии семьи, рыдающей о гибели любимой дочери и сестры, заполнили на короткое время телеэкраны. Потом же, потеснённая более свежими событиями, сенсация утихла, а вскоре была и вовсе забыта.

Рыдающая с экранов семья погибшей вначале отказалась её хоронить, ссылаясь на «позор семейной чести» и грех самоубийства, но спустя день внезапно изменила своё решение.

Похоронили погибшую как шахидку, погибшую от рук израильских оккупантов в борьбе за свободу Палестины.

Примечания

[1] Вот одна из цитат: Абу Хурейра рассказывал, что Пророк сказал: «Судный час не наступит до тех пор, пока мусульмане не сразятся с иудеями. Мусульмане будут убивать их, так что иудеи будут прятаться позади камней или деревьев, а камни и деревья будут говорить: «О мусульманин! О раб Аллаха! За мной прячется иудей. Приди и убей его!» И только дерево гаркад не станет делать этого, потому что оно является иудейским деревом». (Хадис, переданный аль-Бухари и Муслимoм. — см. http://bookz.ru/authors/el_mir-kuliev/kuliev_elmir01/page-6-kuliev_elmir01.html)

[2] Салат — молитва, в том числе и ежедневная пятикратная обязательная молитва… Среди многих неарабских народов салат чаще называют персидским словом «намаз»… (http://dic.academic.ru/dic.nsf/islam/690/Салат) Время салата строго определено в Коране: «Воистину, молитвенный обряд для верующих предписан в строго определенное время» (4: 103)

Моисей Борода



НОВОСТИ


«Три истории Галичины»

В рамках мероприятий, посвященных Международному дню Холокоста, в педагогическом лицее №4 был проведен «Урок истории» для учащихся 11 класса. Харьковский музей Холокоста показал фильм «Три истории Галичины». Фильм демонстрировался в кинотеатрах США, Канады, Германии, Англии и Франции. Режиссёры фильма — украинка Ольга Онышко и ливанка Сара Фаргат — в документальной ленте рассказали истории судеб трёх человек, оказавшихся в центре событий Второй мировой войны: еврейскую, украинскую и польскую. Оказавшись между Гитлером и Сталиным, каждый из героев, рискуя жизнью, поступал так, как подсказывала ему совесть.


Первые две истории о том, как люди во время войны помогали выжить представителям других национальностей, казалось бы, чужих и даже враждебных. Совесть, милосердие, сочувствие ближнему оказывались всё же куда весомее трусости или страха лишиться собственной жизни. Украинка, чей сын служил в нацистской полиции, помогала выжить еврейской семье; девушке-украинке,воевавшей в УПА, помогали пережить ужасы пересылки и сталинских лагерей сотрудники КГБ... Третья — о польском священнике, который после Второй мировой войны восстанавливает разрушенный греко-католический храм и еврейское кладбище, несмотря на то, что евреев и украинцев в его городке уже нет.


После просмотра фильма состоялся круглый стол, который провели ст. научный сотрудник музея Юлана Вальшонок и учитель истории Ольга Бондаренко. Участники просмотра обговаривали темы, затронутые в фильме. Особенно поразила ребят история девушки-украинки, которая прятала лидера УПА Романа Шухевича. Об этой странице истории Галичины наши школьники знают очень мало. Говорили о свободе выбора: всегда ли он есть в условиях тоталитаризма и жесткого контроля, во время воен и бедствий. Можно ли оправдать отсутствие личной и гражданской позиции подчиненным положением? Есть ли граница, за которую нельзя переступать?

Просмотр фильма «Три истории Галичины» стал для харьковских ребят эмоциональным восприятием истории. «Правда объединяет» — в этом все были единодушны.



ПИСЬМО ИЗ ЧИКАГО

Президент Чикагской Ассоциации
«Evidence of Holocaust»
Яков Закон выступает на Конференции
Ассоциации бывших узников гетто
из бывшего Советского Союза 29.01.2012 г.

Уважаемая Лариса, несколько дней нас не было в Чикаго. Члены Чикагской Ассоциации «Evidence of Holocaust» по приглашению Фонда Валленберга были на церемонии в День Памяти Жертв Холокоста, проводимой ООН в зале Генеральной Ассамблеи. При всем нашем, мягко говоря, сдержанном отношении к ООН, нельзя не отметить, что в этом году мемориальная церемония впечатлила и обращением Генерального Секретаря Пан Ги-Муна, и выступлениями послов, в том числе, Постоянного представителя Израиля в ООН г. Рона Просора, показом событий и жертв Холокоста на огромных мониторах, поименным упоминанием присутствовавших на церемонии и выживших жертв Холокоста из разных стран, и многим другим. Эмоциональной кульминацией была поминальная молитва, исполненная кантором Ази Шварцем с трибуны, с которой на сессиях ООН выступают ненавистники Израиля и отрицатели Холокоста. Зал слушал стоя, в молчании был слышен тихий сдерживаемый плач. Рядом с нами седая маленького роста женщина плакала, закрыв лицо руками. Потом рассказала, что ребенком вместе с семьей была депортирована из Франции, в лагере смерти погибли все ее близкие.

В этом году ООН отмечала Международный День Холокоста в течение нескольких дней. 25 января в Конференцзале ООН был представлен фильм о талантливом еврейском юноше из Праги, Петре Гинце, депортированном в Терезин, откуда после 2-х лет пребывания он был отправлен в лагерь смерти, где и погиб в 16 лет. За свою короткую жизнь он написал 4 новеллы, создал более 200 иллюстраций и картин.

Вице-президент Ассоциации бывших узников гетто из
бывшего Советского Союза
д-р. И. Кацап предоставил честь зажечь первую свечу
в память о 6 миллионах евреев, погибших в Холокосте,
члену Чикагской Ассоциации «Evidence of Holocaust»
д-ру Стэлле Соколовской

Вечером того же дня мы вели получасовую передачу на ТВ, где рассказывали о работе Ассоциации, проекте «Never Forget», о выпуске Альбомов, посвященных Холокосту, о сегодняшней работе совместно с газетой «Реклама», о большом вкладе члена Ассоциации Стэллы Соколовской, о переписке с Эли Визелем, а 29 января участвовали в хорошо организованной конференции Ассоциации бывших узников гетто и конц­лагерей из бывшего Союза.

Безусловно, мероприятия, при­уроченные к 70-летию памяти жертв Холокоста, проводимые ООН и другими организациями, актуальны, нужны и важны особенно сейчас, когда в мире нарастает антисемитизм на разных уровнях, это и неприкрытый злобный бытовой антисемитизм (об этом говорит плакат на трибуне), это и антисемитизм государств и глав государств, громогласно отрицающих с трибуны ООН сам факт Холокоста европейского еврейства и грозящих уничтожить Израиль, это и антисемитизм, стремящийся всячески делигитимизировать Израиль как страну и евреев как народ этой страны. Большинство наших СМИ проявляют недопустимую в этом вопросе политкорректность, и многие еврейские организации и их лидеры стыдливо молчат. Это недопустимо, всякому проявлению антисемитизма (бытовому, государственному, псевдонаучному и пр.) и отрицанию Холокоста нужно давать немедленный и жесткий отпор, так как тот, кто отрицает Холокост сегодня, готов совершить его завтра.

Яков Закон



ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Эта история, произошла в Университете штата Мичиган. Профессор Индрик Вихман разослал электронное послание, адресованное Ассоциации мусульманских студентов, которые недовольны принявшим их учебным заведением и страной, где оно находится. Это письмо явилось ответом на протест студентов против опубликованных в Дании карикатур, где пророк Мухаммед был изображен как террорист. Студенческая Ассоциация заявила протест, назвав карикатуру «выражением ненависти».

Профессор Вихман пишет:

«Дорогая Мусульманская Ассоциация,

Как профессор инженерной механики в этом университете я намерен выразить протест против вашего протеста.

Я оскорблен не карикатурами, а более прозаическими вещами, такими как обезглавливание гражданских лиц, трусливые нападения на общественные здания, самоубийства с целью убийства, убийства католических священников (самое недавнее — в Турции), сожжение христианских церквей, непрекращающееся преследование христиан-коптов в Египте, навязывание шариатского закона немусульманам, изнасилования скандинавских девушек и женщин (которых в вашей культуре называют проститутками), убийства кинорежиссеров в Голландии и буйные беспорядки с мародерством в Париже (Франция). Это те вещи, которые оскорбляют меня, человека мягкого и академичного, и очень многих моих коллег.

Я советую вам, недовольным, агрессивным, жестоким, нецивилизованным и торгующим рабами мусульманам принимать это во внимание, когда вы соберетесь продолжать свои инфантильные протесты. Если вам не нравятся западные ценности — загляните в Первую поправку: вы вольны уехать. И я надеюсь, что, с Божьей помощью, большинство из вас этой возможностью воспользуются. Пожалуйста, возвращайтесь в свои родные страны и восстанавливайте их там сами вместо того, чтобы беспокоить американцев.

Сердечно, И.С.Вихман,

профессор факультета инженерной механики»


Письмо это было написано в 2006 году, но не утратило своей актуальности.