2013
июль
№7 (169)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

К 160-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ В.Г. КОРОЛЕНКО

Известный писатель-гуманист Владимир Галактионович Короленко родился 27 июля 1853 года в Житомире.

Ни один человек в России не имел столь безупречной репутации, столь прочно установившегося ореола защитника невинных и правдолюбца. Активный общественный деятель, он отдает много сил кампаниям по оказанию помощи нуждающимся, упразднению смертной казни, воинской повинности и дискриминации по национальному признаку.

В. Короленко разоблачал голод 1891-1892 гг., брал участие в организации защиты украинских крестьян во время судебных процессов на Харьковщине и Полтавщине в 1906 г., благодаря его обличительному выступлению в суде по «Мултанскому делу», когда целый народ (вотяков) обвинили в ритуальном убийстве, несправедливый приговор был отменен.

В своей литературной и общественной деятельности он обращал внимание на угнетённое положение евреев в царской России, был их последовательным и активным защитником. В 1911-1913 годах Короленко выступал против реакционеров и шовинистов, раздувавших сфальсифицированное «дело Бейлиса», в статьях разоблачал ложь и фальсификации черносотенцев. Современники называли его совестью России.

25 июля, накануне 160-летия со дня рождения писателя на фасаде дома по ул. Рымарской, 23, что в центре города, была установлена памятная доска в его честь. Инициаторы — Харьковский музей Холокоста и Харьковский областной комитет «Дробицкий Яр».

В пресс-службе горсовета напомнили, что в 2003 году по инициативе Харьковского музея Холокоста и Областного комитета «Дробицкий Яр» на фасаде этого дома уже была открыта мемориальная доска, однако она бесследно пропала при ремонте здания в 2011 году.

В этот день шел проливной дождь, но, несмотря на непогоду, харьковчане пришли к дому на Рымарской. Внимательно читали надпись, сравнивали с текстом первой доски, возложили цветы, а выступления пришлось перенести в филармонию (благо она находится рядом).

На церемонии, которую вел председатель облкомитета «Дробицкий Яр» Леонид Леонидов, присутствовали: второй секретарь посольства Государства Израиль в Украине Нели Шульман, аташе Генерального консульства Российской Федерации в Харькове Владимир Соломатин, вице-консул Генерального консульства Республики Польша в Харькове Анита Сташевская, директор Харьковского представительства «Джойнт» Микки Кацыв, руководители отделов Научной библиотеки им. В. Короленко, гимназии для слабовидящих им. В. Короленко, представители Центра по сохранению исторического наследия, общественных организаций, краеведы, моряки-подводники, журналисты, те, кому небезразлична история своего города.

Харьковское телевидение, газеты в тот же день сообщили об открытии памятной доски Владимиру Галактионовичу. Газета «Вечерний Харьков» (Елена Кадомская) писала:

В Харьков вернули мемориальную доску В. Короленко. Ее «прописали» на доме, где в Харькове бывал знаменитый писатель.

Мемориальная доска Владимиру Короленко в Харькове имеет свою историю. Десять лет назад к 150-летию со дня рождения писателя на доме №23 на улице Рымарской была открыта первая мемориальная доска Короленко.

– В Харькове чтят Короленко: в городе есть библиотека, улица, переулок и гимназия его имени, но Владимир Галактионович бывал только в этом доме, — рассказывает директор Харьковского музея Холокоста Лариса Воловик. — На Рымарской, 23 жил и практиковал терапевт и рентгенолог Юлий Гольдингер, к которому писатель приезжал летом 1916 г. на консультацию. Позже этот врач ездил консультировать Короленко в Полтаву.

Два года назад во время ремонта фасада здания мемориальная доска исчезла.

– Мы просили строителей сохранить ее в надежном месте, — вспоминает председатель Облкомитета «Дробицкий Яр» Леонид Леонидов. — Но рабочие нас не послушали, доска долго стояла рядом с домом и со временем пропала. Строители предложили восстановить ее, но... уже не в виде гранитной плиты с гравировкой, как было, а как пластиковую табличку. Пришлось обращаться в горсовет. Департамент жилищного хозяйства пригрозил этой организации, что, если она не компенсирует стоимость потери, город не расплатится за ремонт фасада.

На восстановление ушло два года. И вот 25 июля по прежнему адресу торжественно открыта новая доска.

– Этот человек очень много сделал для человечества, поэтому я была и на первом открытии мемориальной доски Короленко, пришла и сегодня, — признается харьковчанка Нина Лактионова. — Предыдущая мне нравилась меньше, она была вертикальная и висела между двух окон, где ее было не очень видно. Я часто хожу в филармонию и все поглядывала: не вернули ли эту памятку на место. Теперь это, наконец, произошло.

Довольны и инициаторы увековечения памяти Владимира Короленко в Харькове — руководство областного комитета «Дробицкий Яр» и Харьковского музея Холокоста.

– Эта доска гораздо лучше прежней, которая была меньше размером и без изображения Владимира Короленко, — отмечает Леонид Леонидов.

— Первое слово, написанное на памятной доске, — это слово «гуманист», — подчеркивает второй секретарь посольства государства Израиль в Украине Нели Шульман, которая присутствовала на открытии обновленной мемориальной доски. — Сейчас многих людей именуют правозащитниками, а Владимира Короленко можно смело назвать одним из первопроходцев в этой деятельности. Украина должна гордиться своим сыном и помнить о том, что такое гуманизм, ведь эта табличка висит здесь благодаря деяниям этого человека. Очень важно, чтобы люди помнили о нем», — сообщила Нели Шульман.

Фото Ильи Пшеничного




ЛЮДИ. СУДЬБЫ


Александра Свиридова, Нью-Йорк

«ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛЬШИХ УСПЕХОВ»

19 июля в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе состоялась премьера полнометражного документального фильма «Семья Никки». Европа уже видела его, увенчала наградами, а потому о фильме написано много.

Мой текст — не о фильме. Он о той реальности, которая отражена в фильме. Сам фильм — очень простое кино про простого человека. Герой ленты — Николас Винтон, скромный деликатный старик 103-х лет, брокер. Во время войны спас 669 еврейских детей Европы. Вывез их в Англию, пристроил по семьям и никогда никому об этом не сказал. 50 лет спустя жена увидела его учетные тетради — с фотографиями детей и адресами незнакомых людей, и позвонила журналистам. Он стал знаменитым, но известность смутила его больше, чем обрадовала.

«Я бы назвал эту операцию лучшим, что мне удалось сделать в жизни. Кроме этого, в моей жизни не было больших успехов, — говорит Николас с экрана. — Мне не очень нравится та слава, которую мне принесло спасение детей: как мне кажется, это совершенно естественный, обычный поступок».

... Словацкий режиссер Матей Минач короткими выразительными штрихами набрасывает цепь событий 1939 года. Реконструирует, как проходила операция по спасению — как Николас в одиночку смог организовать в Праге в 1939 году выезд массы детей — на семи поездах! — в Англию. Матей уверен, что «семья» 100-летнего англичанина намного больше: на момент съемок удалось разыскать лишь 261 ребенка из вывезенных 669. Минач снял спасенных, ныне стариков, их детей и внуков. А также людей, для которых поступок Винтона — пример для подражания.

Имя Николаса Винтона стало известно публике в феврале 1988 года. Утром лондонская «Сандэй миррор» дала несколько разворотов о «детях Винтона», а вечером того же дня популярная телепрограмма устроила встречу с Николасом, в конце которой ведущая зачитала «список Винтона» — 669 имен — и попросила людей отозваться.

... А началось все с того, что в 1938 г. 29-летний банковский служащий Никки Винтон собирался провести рождественские каникулы вместе со школьным приятелем Мартином Блэйком в Швейцарских Альпах. Складывал вещи, когда вечером 23 декабря позвонил Мартин, сказал, что отменил свою поездку в Швейцарию и вместо этого срочно вылетает в Прагу, где ему нужна помощь. Времени вдаваться в детали не было, потому он попросил встретиться, как можно скорее, в пражской гостинице «Шрубек». Четыре дня спустя Винтон был в гостинице «Шрубек», и Мартин рассказал, что Британский комитет помощи беженцам, направивший его в Прагу, старается вывезти из страны людей, жизнь которых в опасности. Для этого надо найти гарантов, работу и получить для них разрешение на въезд в Англию. Этим он занимается. Но есть особый контингент — дети, и с ними ситуация несколько иная. Никки, не задумываясь, решил взять заботу о детях на себя.

Чтобы представить, что происходило в Праге в последние дни уходящего 39-го, следует иметь хотя бы общее представление о том, что творилось в то время на той территории. 29-30 сентября 1938 г. в Мюнхене премьер-министры Великобритании — Невилл Чемберлен, Франции — Эдуард Даладье, Италии — Бенито Муссолини и рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер составили и подписали «Мюнхенское соглашение», по которому Чехия передавала Германии часть Судетской области. В соглашении оговаривалось, что население «переданной» территории имеет право выбора места жительства на или вне территории в течение 6 месяцев со дня принятия соглашения.

30 сентября премьер-министр Великобритании Чемберлен возвратился в Лондон и заявил: «Я привез мир нашему поколению». А в Судетах началось массовое бегство: бежали чехи, евреи и судетские немцы-антифашисты, а вместе с ними — беженцы из «старого Рейха» — Германии и аннексированной в марте 1938 г. Австрии, нашедшие приют от нацистских преследований в Судетах. 160 тысяч беженцев устремились из Судет в большие города страны — Брно и Прагу.

Первого октября 1938 г. германские войска заняли Судеты. Прага не справлялась с наплывом беженцев. Полиция грозила вновь прибывающим тюрьмой, но для многих тюрьма казалась если не спасением, то передышкой. Британские благотворительные организации разбили вокруг Праги лагеря, ставили походные кухни, завозили и раздавали теплую одежду.

Правительство Великобритании, испытывая угрызения совести за Мюнхенское соглашение, выделило деньги на расселение внутренних беженцев в самой Чехии. Часть денег передали правительству страны, часть — Британскому комитету помощи беженцам. Но вскоре стало ясно, что правительство Чехии не торопится расселять чешских немцев и евреев. Благотворители поняли, что надежнее будет помочь беженцам эмигрировать — получить английскую транзитную визу, позволяющую временно находиться в стране — до следующей иммиграции в одну из стран Британского союза, либо до возвращения на родину, когда опасность минует.

18 октября 1938 г. Германия депортировала 12000 польских евреев, постоянно проживающих в стране. Польское правительство приняло только 4000 возвращенцев, а восьми тысячам отказало — якобы из-за «просроченных» паспортов. В ночь с 9 на 10 ноября нацисты разгромили в Германии и Австрии 7500 еврейских бизнесов, сожгли 267 синагог, убили 91 и арестовали 25000 евреев. Еврейские общины в Палестине обратились к британским мандатным властям с просьбой разрешить въезд в Палестину десяти тысячам еврейских детей из Австрии и Германии, и получили отказ. Два дня спустя еврейские лидеры в Британии обратились к премьер-министру Чемберлену с просьбой принять в страну хотя бы пять тысяч еврейских детей из Австрии и Германии, и получили разрешение ввезти в страну на временное проживание и без родителей неограниченное число детей не старше 17 лет. При одном условии: за каждого ребенка будет внесено 50 фунтов стерлингов, чтобы покрыть «транспортные расходы» на въезд в Англию и возвращение на родину.

Сформированное в Англии «Движение по спасению детей Германии», в котором объединились еврейские и христианские, религиозные и светские группы и организации, заверило правительство, что гаранты внесут залог. К собственным гражданам правительство Британии обратилось с просьбой помочь принять на воспитание детей-беженцев из Германии. За короткое время было собрано 200 000 фунтов стерлингов пожертвований, 500 семей выразили готовность дать детям кров. Владельцы магазинов «Маркс и Спенсер» обязались снабжать продуктами питания приюты, где разместили детей Германии. Аукционный дом «Кристи» провел несколько торгов в пользу детей-беженцев. Радиостанция Би-Би-Си в ежедневных получасовых передачах освещала положение евреев в Германии, рассказывала о проблемах и нуждах прибывающих малолетних беженцев.

Первый «киндер-транспорт» отправили из Германии в Британию 1 декабря 1938 г. В нем было 200 детей из еврейского дома сирот в Берлине, разграбленного и разрушенного в «Хрустальную ночь».

А в Праге в том же декабре юноша 29 лет — Николас Винтон, которого друзья звали Никки, в одиночку делал то, что делала в Англии большая организация. Собственной рукой юноша составил список детей. Первыми были сироты: родители арестованы, пропали без вести, брошены в лагеря, скрываются. Параллельно — начал искать возможность вывезти детей из Чехии. Первыми откликнулись шведы, и Винтон тут же отправил двадцать детей в Швецию. Рождественские каникулы кончились, но Лондонская фондовая биржа, где он служил, продлила их еще на десять дней. Винтон вернулся в Лондон 16 января 1939 г. В его списке было около двух тысяч имен. Он обратился за помощью к «Движению», спасавшему детей из Германии и Австрии, но ему отказали.

И тогда Винтон решил действовать самостоятельно.

Он заказал несколько пачек типографских бланков, на которых напечатал: «Британский Комитет Помощи Беженцам, Детская Секция», и поставил адрес своего отеля в Праге, где останавливался, приезжая. На этих бланках Винтон рассылал запросы в школы-пансионаты, общежития-коммуны, во все известные благотворительные организации всех конфессий Англии. Откликались быстро, хотя не всегда разумно: христиане упрекали, что он рвет семейные узы, раздавая братьев и сестер в разные семьи, ортодоксальные раввины выговаривали, что он отдает еврейских детей в христианские семьи.

Винтон отвечал всем одно и то же: «Я — человек не религиозный, и мне все равно, еврейских ли, коммунистических, католических или еще каких детей я вызволяю из опасности и в чьи спасающие руки передаю. Возможно, я делаю то, что с религиозной точки зрения выглядит не так, но зато дети живы! А что лучше — мертвый, но еврей, или живой еврей, но прозелит?».

Детей разбирали быстро — в частные школы-пансионаты, в сельхозкоммуны, в семьи. Тем, кто колебался, кого взять — девочку или мальчика, старшего или младшего, Винтон высылал фотографии детей. Меньше, чем за пять месяцев, из Чехии в Британию прибыло 669 «винтоновских» детей.

Первый транспорт с 20 детьми вышел из Праги 14 марта 1939 г., когда страна была еще независимой. На следующий день, объявив Чехию протекторатом Третьего Рейха, нацисты взяли Прагу, но «киндертранспорт» не запрещали. Война еще не началась. Возможность уехать существовала. Но при этом большая часть детей были из еврейских семей, а поезд следовал через Германию. Никки спешно организовывал состав за составом, отправил семь поездов с детьми, и ни разу никто не противился этому. Нацисты не только не возражали, а на старых фотографиях, которые сохранились, можно видеть, как гестаповцы помогают сесть детям в поезд. Дети ехали поездом по Чехии, Германии, Голландии, потом — паромом через Ла-Манш до английского порта Хэридж, а оттуда — снова поездом в Лондон.

Старики, они вспоминают в кадре, как детьми прибыли в Англию в начале июля, на станцию Ливерпуль-Стрит, и у каждого на шее была большая бирка с номером и местом назначения, — как будто они были не людьми, а посылками.

— На Ливерпульском вокзале в Лондоне я сам встречал каждый поезд из Праги, — рассказывает Николас. — В Британии тогда всё было довольно хаотично; то, чем я занимался, больше походило на деловое предприятие. Нужно было вызволить ребенка — и одновременно найти семью, согласную его принять. Затем нужно было их соединить, получить подпись на квитанции о доставке ребенка — что походило на получение коммерческого груза — и сопроводить его к месту жительства. Но главная трудность заключалась в том, чтобы добиться разрешения на въезд детей. Дело в том, что британское министерство внутренних дел давало разрешение на въезд ребенка только при наличии английской семьи, которая согласилась бы его содержать...

Если Николас был занят на службе, детей встречала его мама — Барбара Винтон. Она поддерживала связь с детьми, навещала их, утешала. Некоторые «дети» приходили к ней в гости.

Николас с горечью говорит, что его работа закончилась в день, когда началась война. 3 сентября 1939 года масса детей собралась на вокзале. Это должен был быть самый большой транспорт, но...

— Последний поезд, который не удалось отправить, мне особенно памятен. Это должен был быть наш самый большой транспорт; нам удалось собрать 250 детей на вокзале в Праге. Все были готовы отправиться в Анг­лию. Но главное: у нас были адреса 250-ти английских семей, гарантировавших, что примут этих детей. Однако нам не удалось их вывезти. Мы ничего не знаем об их судьбе. Кое-что известно об одном ребенке или двух из этого транспорта, которым удалось спастись, но остальные дети погибли. Самое ужасное, что все эти дети уже находились в поезде, когда пришел запрет на его отправление, — началась война...

Николас молчит, потупив глаза.

Потом началась война и для Англии, и Николас ушел на фронт. Всю войну он прослужил летчиком Королевского военно-воздушного флота. И вернулся живой, удостоенный воинских наград. Сегодня известно, что у летчиков Англии был страшный счет: каждые 10 минут погибал один из них.

Дальше была долгая мирная жизнь. Николас работал, женился, у него родился сын. Полвека спустя на склоне лет Никки решил привести в порядок свои бумаги... И на­ткнулся на потертый портфель, где были листы с детскими фото, письма от частных лиц и организаций, иммиграционные формуляры, адреса родителей, и тех, кто брал детей «в воспитанники». Он хотел выбросить портфель, но жена, пережившая оккупацию Дании, возразила: «Как можно, это ведь людские жизни?!».

Весной 1988 супруги Винтон встретились с Элизабет Максвелл, женой британского медиамагната Роберта Максвелла (1923-1991) и показали ей бумаги. Сам Максвелл вполне мог быть в списке «детей»: чешский еврей, он в 1938 г. сам бежал в поисках работы в Вену и Париж, а к 1940 г. добрался до Англии. Его жена Элизабет Максвелл, историк, много труда вложила в то, чтобы Британия знала о Катастрофе. Готовя статью и передачу о Винтоне, Элизабет Максвелл отправила по довоенным адресам из винтоновского портфеля письма с просьбой рассказать о последующей судьбе детей. И получила 150 ответов, 60 — от самих детей!

В феврале 1988 г. Англия впервые увидела и услышала самого Винтона.

В телестудию пришли трое его «чешских детей». С одним из них Винтон приветливо раскланялся: они многие годы работали в одном комитете, но не знали ничего друг о друге. В конце программы ведущая прочитала «список Винтона» — 669 имен — и просила их носителей отозваться.

Студию и редакцию газеты засыпали звонками и письмами. Самые разные люди писали, что слышали о Николасе Винтоне: он построил дом престарелых в пригороде Лондона и поддерживает его материально и духовно. (Сегодня — после смерти жены — Никки переехал туда, чтобы не обременять своей старостью единственного сына — А.С.). В 1983 г. он был удостоен звания MBE (Member of the Most Excellent Order of the British Empire). Это честь, которую оказывают за выдающиеся заслуги перед Британской Империей.

Откликнувшиеся из «пражского киндер-транспорта» писали, что услышали ответ на вопрос, томивший их всю жизнь: как мы оказались здесь, кто нас спас. И добавляли, что никакие «спасибо» не могут передать их благодарность человеку, подарившему им жизнь. И что они сами, и их дети, и дети их детей в неоплатном долгу перед мистером Винтоном.

Летом 1989 г. в Оксфорде состоялась международная конференция о влиянии Катастрофы европейского еврейства на современный мир. Гостями конференции были те, кто пережил эту трагедию. Там впервые собрались «дети Никки». Они съехались не только со всей Англии, но из многих стран мира — Австрии и Австралии, Израиля и Южной Африки, Канады, Новой Зеландии и США, Венгрии, Чехии и Словакии, — более 200 человек. Среди них были известные ученые, писатели, журналисты, военные. Они понятия не имели о том, кто спас им жизнь.

Затем последовал торжественный приезд сэра Винтона в Прагу, где президент Вацлав Гавел наградил его высшей чешской государственной наградой — орденом Белого льва. Была и встреча с «детьми», живущими в Праге. Дальше — Николас с женой впервые отправился в Израиль — передать мемориалу «Яд ва-Шем» свой потертый портфель с документами 1938-39 гг.

Кто-то из «детей» предложил, чтобы имя «отца» было внесено в список праведников народов мира в «Яд ва-Шеме». Но Винтон решительно возразил:

«По всем статьям не подхожу: во-первых, я не рисковал своей жизнью, спасая еврейских детей; во-вторых, я — еврей, крещеный, но еврей».

Явление Винтона народу вызвало невероятный резонанс. Нашедшие его дети писали, звонили, навещали, знакомили его с приемными родителями, звали в гости, и он отвечал им, и навещал их в разных странах, снова став «Никки». О нем писали газеты и журналы. Англия в одночасье восстановила в памяти одну из благородных инициатив своих военных лет — «киндер-транспорт». Даже Маргарет Тэтчер вспомнила, что в войну в их семье жили дети с континента!

За спасение 669 детей Николасу Винтону воздают честь во многих странах, где живут «его» дети, но прежде всего — в Чехии и Англии. В 2002 г. королева Великобритании Елизавета II пожаловала Винтону рыцарское достоинство, и он стал сэром Николасом, а в 2008 г., оказавшись в Словакии в одно время с сэром Николасом, королева дала ему аудиенцию. В 1998 году Чехия вручила Винтону высшую награду республики — орден Масарика и Крест 1-й степени за доблесть и отвагу. На пражском вокзале открыт памятник спасителю еврейских детей.

К столетию Николаса Чехия приготовила подарок — «поезд Винтона» — составленный из довоенных вагонов и паровоза, который прошел тем же путем, что и в 1938-1939 гг. Ехали повзрослевшие на 70 лет «дети Никки» и их потомки. Перед отходом поезда на привокзальной площади в Праге состоялось открытие памятника Николасу Винтону работы английского скульптора Флора Кента. Провожать поезд в Праге пришли первые лица чешского государства, а по всему пути следования поезда по Чехии к железнодорожному полотну вышли граждане страны. Просто стояли и махали пассажирам руками — в знак приветствия и солидарности. На Ливерпульском вокзале в Лондоне у памятника детям «киндер-транспорта» пассажиров встречал сам сэр Николас.

Всё было, как тогда, но с одной печальной поправкой: в нынешнем «поезде Винтона» звучала преимущественно английская речь. Потому что многие «дети» вернулись в Чехию после войны, но не нашли родных — они погибли в нацистских газовых камерах. Их дома и квартиры были заняты чужими людьми, вещи разворованы, и новые хозяева не желали вернуть даже чашку — на память о погибшей семье. Дети узнали, что на родине им не рады, и уехали снова — обратно в Англию или дальше — в Америку, Канаду, Израиль.

На премьеру фильма «Семья Никки» в Праге сэр Винтон приехал сам.

Чешские политики воспользовались этим, чтобы выдвинуть кандидатуру англичанина на Нобелевскую премию мира. Петицию, организованную в Чехии в поддержку этого предложения, подписало более 100 тысяч детей во всем мире. Вы тоже можете подать свой голос в поддержку.

http://www.change.org/petitions/nobel-prize-committee-award-sir-nicholas-winton-the-nobel-peace-prize


ХАРЬКОВ: СОБЫТИЯ. ЛЮДИ

ХРОНИКИ

5 липня на малій сцені Харківського академічного драматичного театру ім. Т.Г. Шевченка «Березіль» відбувся допрем’єрний показ спектаклю польського драматурга другої половини ХХ ст. Іренеуша Ірединського «Прощай, Юдо…» (переклад з польської Василя Сагана).

«Прощай, Юдо» — це розповідь про відсутність взаємної довіри, історія трагічної долі й боротьби особистості, що не втратила гідності, але раптом зломилася. Герой драми стійко витримує завданий йому фізичний біль, але не в змозі здолати моральні тортури. Юду зломили не стільки найстрашніші катування його переслідувачів, скільки брак довіри друзів, власне почуття відчуженості й усвідомлення марності принесеної жерт­ви...», — так писав про свій твір І. Ірединський.

Режисер-постановник вистави Анджей Щитко, заслужений діяч культури Польщі, разом з заслуженим актором України Сергієм Бережком відтворив своє бачення драми, ролі в якій виконують актори театру ім. Т.Г. Шевченка. Спільний проект відбувся за підтримки Генерального консульства Республіки Польща у м. Харкові.

«Треба зробити все, що від нас залежить, тому що відбувається дуже багато того, що від нас не залежить». Цей проект добре іллюструє цей вираз.


7-8 июля Харьков посетил Леонид Стонов, Международный директор UCSJ (Union of Conncils for Jews in the Formtr Soviet Union), и Наталия Стонова, б. сотрудник Чикагского отделения UCSJ.

Леонид и Наталия Стоновы посетили Харьковский музей Холокоста, бывшее еврейское гетто, Дробицкий Яр, где у Леонида погибла родная сестра его мамы. Нам удалось найти и дом, из которого его тетя ушла по приказу немецкого коменданта в бараки Станкостроя. Много лет он собирался пройти по дороге смерти, которой шла его тетя, и только в этом году осуществил это. Стоновы впервые в Харькове, и мы постарались показать им и сохранившиеся здания старого города и новый Харьков.

23 июля по приглашению Ассоциации «Переживших Шоа» состоялось выступ­ление на «Новой волне» Чикагского радио президента ОО «Харьковский музей Холокоста» Ларисы Воловик — «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

В течение 40 минут Лариса Воловик рассказывала о первом в истории судебном процессе над военными преступниками, который состоялся 15 декабря 1943 года в здании харьковского Оперного театра на улице Рымарской, — о его подготовке и неизвестных широкой публике подробностях. Судебный процесс 1943 года в Харькове стал первым юридическим прецедентом наказания нацистских военных преступников. Именно в Харькове впервые было заявлено, что ссылка на приказ начальника не освобождает от ответственности за совершение военных преступлений.

Нет свободы без справедливости, а справедливости — без правды», — писал Симон Визенталь, бывший узник 12 гитлеровских концлагерей, посвятивший всю свою жизнь поискам и разоблачению нацистских преступников, скрывшихся от возмездия.

У преступлений против человечности не может быть срока давности. Поиск все еще остающихся на свободе нацистских преступников, предание их справедливому суду, бескомпромиссная борьба за неотвратимость кары для «нацистов 21-го века» — международных террористов — это все то, что мы можем сделать не только ради памяти павших, но и потому, что фальшивое «милосердие» рождает в сердцах будущих преступников надежду на безнаказанность.

Собкор


ПИСЬМО ИЗ СЕМЕЙНОГО АРХИВА

Оле Якир-Кричевской, Израиль, поселение Баркан

Дорогая Оля!

Я не знаю, рассказывала ли тебе мама о своей судьбе и о трагедии ее родителей (почему-то я думаю, что ты стеснялась ее расспрашивать). Тем не менее, ты многое знаешь о маме из статей журналиста Яна Топоровского в «Окнах», и папа, наверное, рассказывал тебе о ее страшном детстве. Я хочу тебе поведать то немногое, что помню о твоих биологически родных бабушке и дедушке. Я последний живой человек из твоего окружения, кто их видел и помнит. И скоро получится так, что не у кого будет узнать о них. Я вот тоже мало задавал моей маме вопросов о ее родне, а теперь некого спросить.

В нашем доме твою бабушку называли Люсей. Мои дедушка и бабушка, а ее родители: отец — Зиновий Семенович Идлин (1879-1942) и мать Розалия Лазаревна Идлин, урожденная Хайкина (1884-1964), часто звали ее Белюсей. Бэлла Зиновьевна Идлин родилась в 1907 или 1908 году, ее мужа Николая Степановича Волосевича (года рождения не знаю, он был на несколько лет старше Люси) вся наша семья называла именно Николаем. Раньше моя жизнь была богато насыщена всякими событиями, и я редко вспоминал свою тетю, но последние несколько лет Люсин образ все время преследует меня. Я представляю не только те сцены, свидетелем которых был, но особенно ее последние дни в бараках еврейского гетто на территории Харьковского Тракторного Завода (ХТЗ), куда согнали в середине декабря 1941 года харьковских евреев для того, чтобы через несколько дней всех их расстрелять в Дробицком Яру– 23 или 24 тысячи человек.

Я мысленно проделываю тот путь, который прошла наша Люся в свой последний день, представляю ее отчая­ние и беззащитность. Я разговаривал по телефону недавно с директором Харьковского музея Холокоста, она мне сообщила, что Люсино имя имеется в материалах музея. В будущем году, если буду жив, обязательно поеду в Харьков и пройду Люсиным последним путем. Постараюсь побывать около ее дома (кажется, площадь Руднева, 7), около дома родителей Николая (если найду; знаю только, что они жили около базара на Павловке — окраинном районе Харькова), где они прятали твою маму, и откуда Елизавета Эммануиловна Лойтер привезла ее к нам в Москву.

Думаю, что тебе надо знать, как это так получилось, что Люся оказалась одна из семьи в толпе обреченных людей, окруженных местными полицаями с рвущимися собаками под дулами немецких пулеметов и автоматов. Я не собираюсь никого судить, а хочу восстановить картину той жизни — непосредственно перед войной и в трагические первые месяцы войны, и найти хоть какое-то объяснение случившемуся с Люсей.

Но начну года с 38-го или 39-го, когда мы всей семьей летом отдыхали в большом украинском селе Короп, около Конотопа, в восточной части Украины, вблизи песчаных отмелей реки Десны. Туда из Харькова приехали Люся и Николай, они недавно — может быть, года за 2-3 до этого лета — поженились. Это был второй брак Николая, от первого брака у него был сын, Георгий Владимов, который впоследствии стал известным писателем.

Люся и Николай были молоды и очень подвижны, любили гулять по лесам, плавать, ходить в горы. Николай прекрасно фотографировал. Люся в этой поездке старалась не отходить от своей сестры Анны (моей мамы), а Николай любил общество моего папы и его друга, замечательного писателя Юрия Львовича Слезкина. Кажется, еще с нами был поэт Василий Васильевич Казин. Николай в те годы преподавал в школе литературу и писал стихи и прозу, но, кажется, нигде еще не публиковался. Он участвовал во всяких литературных разговорах, но вел себя крайне скромно и уважительно, даже как-то незаметно. Несколько раз в конце тридцатых годов он приезжал в Москву и просил папу устроить ему свидания с критиками, помню, что Николай показывал свои рукописи критику-официозу Евгении Книпович, которая жила в Доме на Набережной (в так называемом Доме Правительства) и работала в издательстве «Советский Писатель».

Люся была учительницей географии в школе. Она отличалась не просто застенчивостью, но даже какой-то уничижительной скромностью. Много курила. Была очень нежна со мной, и вообще любила детей, хотя своих еще не имела. В юности она няньчила единственного брата (Идлин Семен Зиновьевич, 1921-2003), была старше его на 13-14 лет. Это именно ей и моей маме он должен быть «благодарен» за имя Котик, которое они придумали, и которое сохранилось за ним в семье на всю его жизнь. Обращала на себя внимание Люсина привязанность к моей маме (ее сестре), она могла часами молча сидеть подле нее, смотря на нее обожающим взглядом.

Люся и Николай были людьми спортивными, обычно в отпусках бродили с тяжелыми рюкзаками за плечами по Кавказским горам, и, по-моему, были с нами тогда в Коропе всего несколько дней — снова уехали в горы — им было мало наших прогулок в лес и на реку.

В следующий, последний, раз я видел Люсю и Николая и их только что родившуюся дочь Алену летом 1940 года, когда они в течение дней 10 гостили у нас в Москве. Почему-то врезалось в память стеганое, цвета электрик (как тогда называли нежно голубую окраску), детское одеяло, которое мама приготовила для Алены. Ее выносили гулять в этом одеяле во двор на Лаврушинском. Больше я никогда не видел ни Люсю, ни Николая. За Аленой мы поехали с мамой на рассвете одного из январских дней 1944 года на Курский вокзал, куда ее привезла из Харькова Е.Э.Лойтер (в составе прифронтовой бригады артистов — Эмиль Гилельс, Владимир Яхонтов, Ирма Яунзем и кто-то еще, неплохой эскорт для чудом уцелевшего ребенка). Мы на такси приехали домой, вошли в квартиру, и... бабушка Роза тут же потеряла сознание и грохнулась на кухне на пол. Наша домработница, привезенная нами из Воронежа еще до войны, долго — с помощью керосина — выводила вшей из Алениной головы, и сожгла во дворе тряпье, в которое она была одета...

Но вернемся к первым месяцам войны. Мама забрасывала Люсю требованиями немедленно уехать из Харькова — в письмах, телеграммах, звонках. Люся не хотела уезжать, боясь потерять ребенка, и на все призывы отвечала: «Немцы не зверствовали в Первую мировую войну, я не коммунистка, не советский активист, а скромный учитель, почему они меня должны трогать?». На Украине тогда началась паника — люди штурмом брали вагоны, чтобы уехать. Можно себе представить эту толпу в советских условиях... И это при полном отсутствии правдивой информации — ведь газеты и радио ни разу за время войны не сообщили, что немцы уничтожают евреев только потому, что они евреи, да и сводкам Совинформбюро о положении на фронтах нельзя было верить, и многие это понимали.

У мамы и Люси был двоюродный брат в Харькове — Арон Турецкий, заместитель директора ХТЗ по хозяйственной части, на которого была возложена эвакуация оборудования этого завода, на котором можно было производить танки. Он как-то в июле или августе, и кажется повторно в сентябре, встретил Люсю на улице и удивился, что она все еще в городе. Потом — после войны — он нам рассказывал об их последней встрече: «Люся, приходи в любой день на товарную станцию, откуда я формирую вагоны с оборудованием на Восток, я тебя с ребенком отправлю. Ко мне приходят незнакомые евреи, и я помогаю им уехать, а тебя уж в любой момент пристрою». «В товарном?» «Ну, да!» «Я же потеряю ребенка, холодно».

«Да нет, еще тепло, и мои вагоны железная дорога пропускает быстро». «Ты с ума сошел, ребенок этого не выдержит, ничего плохого не будет, переждем здесь». «Смотри, приходи в любой момент, а в Москве или где-то восточнее ее пересядешь в поезд на Казань и доберешься до Ани» (он знал, что мы уже были в Чистополе). Больше он Люсю не видел, она не пришла... А 24 октября 1941 года Харьков был взят немцами.

Остается загадкой почему эти молодые спортивные люди с маленьким ребенком не уехали, или не ушли пешком, когда еще можно было уйти. Не помню, кто из харьковских знакомых или родственников рассказал нам, что в ответ на немецкий приказ «О сборе евреев для их переселения», Николай сам отвел Люсю на сборный пункт на территории ХТЗ. Дня два после этого он носил ей продуктовые передачи, а потом их прекратили принимать... Стало известно о расстреле евреев, и обезумевший от горя Николай куда-то исчез. Некоторое время он еще был живым, потому что Алена в первые месяцы у нас в Москве говорила. что «от папы Коли приходили письма». Алену прятали у себя в доме родители Николая и его родная сестра, которые, видимо, говорили о письмах, но Алена могла запомнить это только уже года в три, не ранее. Рассказывала она также о немецком детском доме, куда ее определил отец Николая в голодную зиму 42-43 года. Приехавшая один раз в Москву году в 46-ом сестра Николая (она хотела посмотреть, в каких условиях жила Алена) рассказывала, что принимая ребенка администрация детдома спросила, не еврейка ли она (в метрике от 1940 года не указывалась национальность родителей), и дед сказал, что мать грузинка (помогло имя — Бэлла), а отец белорус (действительно так). Но мы в то время не поддерживали все эти разговоры и расспросы, чтобы не травмировать ребенка, с трудом входившего в новую жизнь. А вскоре Алена абсолютно перестала вспоминать об этом периоде, и мы не задавали ей лишних вопросов. Мы только поняли, что какое-то время после расстрела Люси Николай был жив. Что случилось с ним позднее, никто не знает. Может быть, подался к партизанам, а может быть, был немцами мобилизован на строительство укреплений, а потом угнан в Германию... Конечно, если бы он был жив, он нашел бы нас и своих родителей, даже если бы был в советском лагере...

К сожалению, живя в Москве, Алена не искала встречи с Георгием Владимовым (Волосевич). Ей казалось неприличным навязываться в родственницы известному писателю. Владимов, наверняка, мог что-то знать о судьбе отца. В журнале «Лехаим» №5 за 2004 год напечатана статья В.Кардина о Владимове (1931-2003). Он приводит следующие слова Владимова о Николае: «Отец, посланный в начале вой­ны строить оборонительные сооружения, попал в руки к немцам и погиб в концлагере». Мать Владимова была арестована в Ленинграде сразу после войны. В интервью Кардину Владимов не упомянул о том, что его отец имел другую семью.

Никто не знает когда Люся или Николай, или оба поместили Алену в дом родителей Николая. Удивительно и достойно восхищения то, что никто из соседей не донес немцам, что Волосевичи укрывали у себя еврейского ребенка, хотя все соседи на этой харьковской окраине (кажется, под названием Павловка) конечно же, знали о национальности Люси и Алены. Знаем от сестры Николая, что ее отец часто становился бешено злым, видимо, от страха, что немцы расстреляют их вместе с ребенком, и срывал зло на жене.

Вот и все, что я помню. Но я хочу передать тебе в подарок несколько писем, которые Люся прислала своей сестре Анне (моей маме) из Харькова вскоре после того, как моя мама в 1929 году вышла замуж и переехала в Москву. В письмах виден весь ее тихий, ранимый и такой нерешительный характер. У нас хранится довольно много Люсиных писем, которые я постараюсь напечатать. А пока прими, пожалуйста, листики бумаги, которых касалась рука твоей зверски убитой бабушки Люси.

Твой дядя Леня, Чикаго, ноябрь 2009 г.

Публикуется впервые

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР