2013
ноябрь
№11 (173)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

ВСЕНАРОДНИЙ ДЕНЬ ПАМ’ЯТІ
ДО 80-Х РОКОВИН ГОЛОДОМОРУ В УКРАЇНІ

«Нам поки що бракує свого «Списку Шиндлера», який міг би показати одну з найбільших трагедій через долю конкретної людини»

Володимир В’ятрович


— Що дає вивчення геноциду? Наприклад, можна почути закид, що українці захищають визнання Голодомору геноцидом, тому що пра­гнуть отримати якусь фінансову компенсацію. Але, все ж таки, якщо взяти вивчення геноциду, не прив’язуючись до країни, що воно дає? Якийсь урок, юридичну підставу для фінансової компенсації?

Я думаю, що питання фінансової компенсації є достатньо надуманим і не вірю, що будуть якісь фінансові компенсації. Якщо порівнювати Голодомор з Голокостом, то в першу чергу, для тих людей, які зберігали пам’ять і поширювали інформацію про Голокост, для них важливим було вшанувати тих, хто загинув. Далі, аби ця пам’ять стала відома всім, вони почали проводити масштабні міжнародні кампанії. Євреї вважали своєю місією розповісти світові про одну з найбільших трагедій в історії світу, щоби таким чином запобігти повторенням цих трагедій.

Так само і для українців. Для нас має бути місією — донести інформацію про Голодомор і розповісти всім про цей страшний злочин. Власне, у тому і полягає суть цієї концепції геноцидів — виокремлення якихось масштабних злочинів як найбільших у світовій історії для того, щоби привернути увагу суспільства. І я переконаний, що чим більше люди будуть знати про ці злочини, тим менше буде можливості для їх повторення.

Мені здається, що якби світ тоді, в 30-х роках, засудив геноцид українців, засудив Голодомор, якби говорив про це, не боявся, не приховував очі, можливо, був би неможливим наступний геноцид — геноцид євреїв, Голокост у роки Другої світової війни. Можливе, саме те, що світ мовчки проковтнув інформацію про знищення мільйонів людей в Україні дало можливість Гітлеру спробувати свої соціальні експерименти, які вилилися і у знищення євреїв і представників інших націй.

З інтерв’ю Світлани Іванишин-Угриної (Чикаго) з Володимиром В’ятровичем.
Спеціально для «Час і Події» #2013-45


«ПОСЛЕДСТВИЯ».
ФИЛЬМ, КОТОРЫЙ НУЖНО СМОТРЕТЬ

Режиссер и автор сценария:
Владислав Пасиковски.
Главный оператор:
Павел Эдельман.
Художник-постановщик:
Аллан Старский.
В главных ролях:
Матей Штур (Юзеф Калина)
и Иренеуш Чоп (Франтишек Калина).

В Харьковском музее Холокоста состоялся просмотр польского фильма «Poklosie»/Последствия/Aftermath (на английском), 2012 год. Фильм удостоен первых наград: приза президента «Яд Вашем» на Иерусалимском международном кинофестивале 2013 года и приза критиков на Международном фестивале в Гдыне (2013).

Фильм опирается на подлинные события, которые описал в своей книге «Соседи. История уничтожения еврейского местечка» польский правозащитник, писатель Ян Томаш Гросс. В небольшом польском городке Едвабне, в 85 км от Варшавы, в июле 1941 года поляки убили своих соседей — евреев. Озверевшая толпа уничтожила около 1600 человек — не пощадили ни детей, ни женщин. Жители Едвабне, заняв дома евреев, продолжали жить, растить детей и ходить мимо установленного памятника с надписью «Место казни евреев. Гестапо и гитлеровская жандармерия сожгли заживо 1600 человек 10 VII 1941», зная правду и никогда не обмолвившись о ней. Книга «Соседи» о еврейском погроме 1941 года в Едвабне вызвала в Польше шок. Поляки не хотели этому верить. Ян Гросс документально доказал, что массовые убийства евреев, которые десятилетиями приписывались немцам, были совершены жителями самого Едвабне. Книга вышла в 2001 году, и только благодаря ей польское общество смогло осознать весь ужас преступ­ления, совершенного 60 лет назад.

«Последствия» продолжают ту же тему, но на новом эмоциональном уровне.

Владислав Пасиковски написал сценарий не буквально по книге, а используя события, легшие в ее основу. Хуже нет передавать содержание фильма, тем более, что не моя задача писать на него рецензию. Это игровой, а не документальный фильм. Его название означает буквально «стерню или жнивье — колосья, оставшиеся на поле после уборки урожая». В переносном смысле Poklosie — это «результат чьей-либо деятельности», «то, что остается», «последствия». Если взять просто фабулу — то это история двух братьев-поляков, старший из которых уехал в США в 1981 году и 20 лет не был на родине, младший продолжает всю жизнь жить на хуторе. В фильме нет кадров убийства евреев и вся история разворачивается вокруг мацев — надгробных еврейских памятников, которыми была выложена в селе единственная хорошая дорога. Ее собираются асфальтировать, и тогда вообще не останется следа от людей, что когда-то лежали под этими камнями... Юзеку, младшему брату, кажется, что это неправильно — он выворотил камни из ничейной дороги и установил их на отцовском поле, а те, что разбросаны по дворам просто выкупает у односельчан. Так, шаг за шагом, развивается сюжет с неожиданной концовкой и страшной правдой, которую узнают братья, а главное реакцией на нее братьев и их односельчан.

И от «посеянного» когда-то отцами осталась «стерня», по которой идут их дети…

Фильм очень сильный, его надо смотреть. В польской прессе он сразу вызвал бурную реакцию, вплоть до обвинений в «антипатрио­тизме». Мэр Варшавы рекомендовала каждому учащемуся в школе посмотреть фильм, а для учителей были составлены целые методические пособия, как проводить уроки после его просмотра.

Идет фильм 1час 50 мин., в течение которых вы забываете о времени, смотрится на одном дыхании, и после просмотра ни один человек сразу не покинул зал музея. Неожиданно возникло обсуждение, перемежающееся лично пережитым. Аудитория была довольно разнообразна — и по возрасту, и по национальному составу, что нас бесконечно порадовало.

Это фильм не о поляках и евреях, это совершенно другой уровень сознания, когда понимаешь, что ничего нельзя утаить и ничего нельзя вымарать из истории. Как бы этого не хотелось — все равно оно отзовется, если не на тебе, то на твоих потомках. Чем раньше ты это осознаешь, тем выше будет та ступень, на которую подымишься.

Честь полякам, снявшим такой фильм!

Лариса Воловик


ИНТЕРВЬЮ

«В АФРИКЕ НЕ УСПЕЛИ ДОЙТИ ДО ГАЗОВЫХ КАМЕР, ОСТАНОВИЛИСЬ НА ТРУДОВЫХ ЛАГЕРЯХ»

Ирит Абрамски

Интервью Анны Рудницкой с Ирит Абрамски, многолетней руководительницей русского отдела музея «Яд Вашем», которая всю жизнь изучает восприятие Холокоста в разных странах — от северной Африки до постсоветских территорий. Ирит Абрамски — о том, как рассказывать про Катастрофу арабам, о том, почему она теряет голос, оказываясь в Литве, о здравомыслии безумия и о том, что история Катастрофы — это история о выборе (для «Букника» 27 сентября 2013).

Она родилась через два года после окончания войны, и ее родственниками стали лагерные подруги мамы — единственной выжившей из семьи в 18 человек. Остальные погибли в Вильнюсском гетто. В 1957 году родители увезли ее в Израиль. Русский она выучила уже в сознательном возрасте — когда в Израиль приехала «большая алия» из России. Она первая написала, что Катастрофа коснулась не только европейских, но североафриканских евреев, и защищала в Кнессете их права, требуя для выживших официального статуса. А потом преподавала Катастрофу израильским арабам, на ее примере пытаясь объяснить им, почему демократия лучше тоталитарных режимов.


ИА: Моя профессия — востоковед. Я еще в школе учила арабский, потом закончила университет в Израиле, а потом поехала в Принстон делать докторат по классическому исламу. И сейчас очень рада, что не стала заниматься чем-то более на тот момент актуальным, потому что единственное, что осталось релевантным — это классический ислам, все остальные реалии арабистики изменились до неузнаваемости. И меня взяли в «Яд Вашем» сначала делать какую-то халтуру — это был 1983 год. А потом предложили: «Ага, ты востоковед, так напиши исследование о Ближнем Востоке». И самый мой главный вклад в историю Катастрофы — это история евреев Северной Африки. Этим я горжусь, потому что это был переворот: раньше считалось, что сефардские евреи вообще не имеют ничего общего с Катастрофой, что это трагедия европейского еврейства. Я семь лет занималась этой темой, прежде чем написала книжку, потому что в архивах очень мало материала. Книжка вышла в 1997 году.


АР: Вы ездили в эти страны?

ИА: Куда? В Ливию? В Тунис? О чем вы говорите, туда нельзя было поехать израильтянину. Но я была в Италии, я была во Франции, в Америке, в Англии, в Канаде... И большая часть моей работы — это интервью с людьми, пережившими эти события, в том числе теми, кто живет в Израиле, — с сефардскими евреями. Они себя чувствовали дискриминированными, чувствовали, что эта страна принадлежит ашкеназам. Даже на процессе Эйхмана в 1961 году, когда общины со всей Европы давали свои показания (даже Дания, где было убито 47 евреев), то Ливии, где было убито свыше 700, не дали выступить. Дело в том, что в Германии очень постепенно решался еврейский вопрос, в головах немцев постепенно созревало это понимание, что евреи — не люди. И если разделить Катастрофу на этапы — сначала Нюрнбергские законы, потом гетто, потом уже газовые камеры, — то в Африке они не успели дойти до последнего этапа, остановились посередине. Вообще, когда я изучала эту историю, я поняла, насколько это иррациональное событие — Катастрофа! У немцев уже земля горела под ногами, исход войны был под вопросом, а они занимались уничтожением евреев! Планировали, выделяли на это время, деньги, людей. Потом, когда я перешла в русский отдел, я увидела много пересечений. Например, Вальтер Рауф, начальник отдела СС в Тунисе, начал свою карьеру с убийства евреев в Украине. А в Тунис он поехал как бы отдыхать, на море. И удивился, что арабы там недостаточно активно участвуют в убийстве евреев — гораздо менее активно, чем украинцы. А дело в том, что главой арабского национального движения в Тунисе в то время был Хабиб Бургиба, потом он стал президентом независимого Туниса; он сказал, что убийство евреев не входит в его интересы. Он не был праведником, он просто понимал, что дни вермахта сочтены, и из прагматичных соображений так себя повел. Понятно, что, если бы погромы состоялись, судьба тунисских евреев была бы другой.


АР: А сколько там погибло?

ИА: Погибло там 200 человек из 120 тысяч. Община, по сути дела, была спасена. Немцы за полгода основали там 30 трудовых лагерей, но перейти дальше — к лагерям уничтожения — не успели. Я решила, что историю про Бургиба стоит рассказать нашим арабам. Он ведь был должником нацистов, это они сделали его лидером. Но все же сделал свой выбор. И я пошла в колледжи, где есть арабские отделения, и стала рассказывать им про Катастрофу. У меня было на это несколько лет — до начала второй интифады.


АР: Какая была реакция?

ИА: Сначала они говорили примерно в таком духе, что жаль, что немцы не закончили свою работу.


АР: А вы ожидали такой реакции?

ИА: Конечно, ожидала, что вы думаете? Но, во-первых, я с ними разговаривала на арабском языке. Во-вторых, я с ними Коран читала. Это ведь диалектическая книга, как и Тора. Там есть и либеральные выражения, и очень агрессивные выражения. Я им предложила: почему бы не обратить внимание на эти либеральные строфы? Для них все было шоком. Мало того, что я женщина и еврейка, я еще учу их интерпретации Корана! Но они привыкли. И это было так здорово и так интересно — особенно если студенты были сильные. Я преподавала сначала историю Катастрофы, потом придумала курс про еврейских пророков в Коране. Мне была ужасно интересна их реакция, потому что это ведь как лакмусовая бумажка того, как они относятся к арабо-израильскому конфликту. И я была страшно горда, когда в конце концов некоторые мои студенты говорили: «Слушай, ты изменила наше мнение, я пошлю своих детей в смешанную еврейско-арабскую школу». Не что они стали сионистами, вы понимаете. Но если они заинтересовались налаживанием отношений с евреями, для меня это уже хороший результат.


АР: А что именно на них повлияло? Какую основную мысль вы хотели до них донести, рассказывая им историю Катастрофы?

ИА: Я хотела донести до них, что дружеские или вражеские отношения между народами, в том числе, арабами и евреями, — это дело человеческого выбора.


АР: На примере этого тунисского деятеля?

ИА: Именно. Еще я хотела им объяснить, что демократия, несмотря на все ее недостатки, это лучший вариант, который предлагается для среднего арабского жителя в этом регионе.


АР: Какая связь между демократией и Катастрофой?

ИА: Например, такая, что нацисты инвалидов хотели убивать. А у арабов очень много своих душевнобольных. Я просто рассказывала им, что немцы делали со своим собственным народом, стесняясь, что какие-то люди скомпрометируют высшую расу… Я все время думала, чем их зацепить.


ИА: Теперь к русским. Когда я стала директором русского отдела в Международной школе «Яд Вашема», я опять хотела преподавать Катастрофу не только евреям, но и не евреям тоже. И это очень интересно, потому что всюду есть своя специфика. Литва — это место для меня важнее всего, конечно. Я когда приезжала в Литву первые несколько раз, всегда заболевала. Теряла голос, у меня было воспаление легких, ларингит, температура... Я вообще никогда не температурю, а в Литве умуд­рялась заболеть так, что не могла выступить. Каждый раз за меня выступал кто-то другой. Я только на третий раз поняла, что это не случайно, что, наверное, так мой организм реагирует на место, где погибла семья моей мамы. А потом я познакомилась там с одной женщиной — заместителем директора отдела образования в литовской Международной комиссии, которая занимается изучением преступлений нацистского и советского режимов, Ингридой Вилькиене. Она очень заинтересована в том, чтобы распространить знания о Катастрофе на территории Литвы, она стала мне не просто коллегой, но единомышленником. И вот когда я с ней познакомилась, я перестала болеть, приезжая в Литву.


АР: Вы сказали, что хотели рассказать про Катастрофу не евреям. Какую историю вы им рассказываете?

ИА: Разные. История Катастрофы на территории России — это одно, в Украине — совсем другое, в Беларуси — третье. Вот вы откуда родом?


АР: Из Брянска.

ИА: Вот. В Брянске было очень активное партизанское движение, и эта активность местного населения повлияла и на отношение к евреям. К примеру, на западных территориях, аннексированных по пакту Молотова — Риббентропа, евреи воспринимались как пособники коммунистов и, соответственно, враги. А в Брянске, как и Белоруссии, они, наоборот, считались недостаточно коммунистами, «белоручками», недостаточно пролетариями, но такой ненависти, как на аннексированных территориях, к ним не было. А в Татарстане, например, я поднимала тему эвакуации и историю мусульман опять. Рассказывала, что по сути дела татары только в 1941 году познакомились с евреями и увидели, что у них нет хвостика и нет рожек. И что такое голод эвакуации, я рассказывала. И что евреи тоже голодали.


АР: Кому сложнее было преподавать: арабам в Израиле или татарам в Казани?

ИА: Знаете, страшнее, чем арабам, было преподавать латышам и литовцам. Когда я однажды была на семинаре с литовцами, я чуть не упала в обморок. На территории Литвы ведь все обагрено еврейской кровью, просто километра нет, где нету еврейской крови. И вот я своих слушателей спросила, когда они впервые познакомились вообще с темой Катастрофы, когда услышали про нее. И мне вдруг говорят: «На уроке физкультуры. Мы бегали по лесу и наткнулись на еврейские кости…» Поэтому так важно, что есть учителя, которые занимаются этой темой в Литве, — сейчас таких уже более 400.


АР: То, что они знают про Катастрофу, похоже на правду или вам приходится разрушать какие-то стереотипы?

ИА: Мне иногда приходится разрушать стереотипы про евреев. Учителя с Украины мне шептали на ушко, совершенно серьезно: «А скажите, у вас тут в Израиле есть евреи, которые бедные? А есть евреи, которые тощие?»


АР: Вот таким украинским учителям Вы что хотите объяснить? И что они должны рассказать потом своим ученикам?

ИА: Они должны понять, что нельзя строить свое счастье на слезах других. Литовцы, латыши, украинцы думали, что, если они поубивают побольше евреев, нацисты им дадут независимость. Надо рассказать детально, что произошло, что немцы убивали и самих украинцев. Конечно, я бы хотела, чтобы они поняли то, что поняли поляки, — что это Польше плохо теперь от того, что она лишилась евреев. Потом я бы хотела, чтобы они поняли, что преподавание этой темы во всех постсоветских государствах должно быть очень аккуратным. Должно смениться еще минимум два-три поколения, чтобы независимость этих государств стала чем-то само собой разумеющимся и чтобы не надо было во что бы то ни стало обелять националистов, говорить, какие они были белые и пушистые. Знаете, как тяжело говорить с украинцами про еврейские погромы Богдана Хмельницкого! Для них он ведь национальный герой.


АР: А вы помните, как вам в школе рассказывали про Катастрофу?

ИА: Мы в Израиле, как в Советском Союзе, изучали только героизм: только восстание в Варшавском гетто, только евреев-партизан. И лишь в результате войны Судного дня, когда израильское общество пережило коллективное бессилие, отношение изменилось. Тогда начали слушать очевидцев. Раньше им не верили: «Как это вы не воевали? Как это вы пошли, как овцы на бойню?» Моей маме тоже так говорили. Поэтому на семинарах про Катастрофу мы рассказываем и историю современного Израиля. Иначе как объяснить, что «Яд Вашем» расположен на горе Памяти, она же гора Герцля? Почему с одной стороны эта гора — военное кладбище, а с другой — музей Катастрофы? Для Израиля это ведь вообще все еще очень живая история, это еще болит. Я все время вспоминаю свое детство, когда на Песах у нас за обеденным столом сидели три человека, а у марокканцев или иракцев — сорок. Я им тогда завидовала. У меня никогда не было бабушки, дедушки, дяди, тети… А это комплекс на всю жизнь. А у тех, кто сам прошел через все это, как моя мама? Она не хотела рожать в этот мир детей, потому что помнила, что когда в гетто была селекция, то первыми шли налево матери с детьми. И мне надо было всю жизнь доказывать маме, что я хорошая, что стоило меня рожать, что стоит меня любить.


АР: Вы сказали, что в процессе изучения истории Катастрофы в Африке осознали ее иррациональность. Но вы же, наверное, все равно все время пытаетесь понять, почему это произошло? Какой ваш ответ?

ИА: Чем больше я этим занимаюсь, тем меньше понимаю. Все эти вопросы: что, у Гитлера не было мамы? Что, он не был младенцем?.. А с другой стороны, как вы объясните безмерное благородство праведников народов мира? Это ведь тоже непонятно. Они рисковали не только собственной жизнью — это я могу понять. Но они рисковали жизнью своих собственных детей для каких-то чужих, грязных, непонятных евреев.


АР: Вам не кажется, что это объяснить все-таки проще, чем объяснить тех, кто убивал?

ИА: Нет, я не знаю. У вас есть дети? Вы можете представить себе, что рискуете их жизнью?


АР: Нет, невозможно про это думать.

ИА: Вот видите! Вообще, когда я веду семинары про Катастрофу, я, конечно, раскладываю слушателям все по полочкам. Про нацистскую идеологию, про харизматичную личность Гитлера, про экономический кризис и безработицу. Но главный мой ответ на вопрос, что это было, он такой: это безумие здравомыслия или здравомыслие безумия. То, как все было спланировано, выглядит очень здраво, очень трезво. А в результате оказывается полным безумием. Есть психологическая теория, по которой главная причина того, что сделала Германия, — это ущемление нарциссизма на коллективном уровне. Вот мы — суперарийцы. И как это нас ущемляют? Как это нас заставили когда-то подписать Версальский договор? Как нас могли так унизить? Надо искать виновных. Кто-то должен быть виноват. А этот кто-то — он веками был козлом отпущения.


АР: Я по-другому спрошу. Есть люди, которые считают, что Катастрофа настолько немыслима, непредставима, что по одной только человеческой воле она не могла бы произойти.

ИА: Нет, я не занимаюсь мистификацией. Я считаю, что это произошло не на Луне и не на другой планете и что это делали люди. Гнев нарциссизма — это всегда иррационально. И это очень по-человечески.


АР: Вы знаете, наверное, что многие, побывав в «Яд Вашеме», говорят, что только осознав масштаб Катастрофы, они осознали избранность еврейского народа.

ИА: Кошмар. Я тоже встречала таких людей, но это ужасно, понимаете? Это трагедия израильского общества. Мне это действует на нервы — поэтому очень важно, когда мы преподаем эту тему, рассказать, кто такие евреи, об их традиции, о Ветхом Завете, о влиянии иудаизма на христианство и ислам. Потому что я считаю, что надо знать истоки жизни, а не смерти. Недаром еврейский тост — это «лехаим». И я не верю в то, что у человека нет выбора. Всегда есть выбор. Бог сказал Каину: «За порогом грех лежит, и к тебе влечение его, но ты можешь осилить его». Это и есть жизнь. И поэтому, если какой-то идиот, извините, сказал, что он поверил в избранность евреев только из-за их смерти, я не понимаю. Книга Книг все-таки стоит выше. И это говорю вам я, нерелигиозный человек.


АР: Для нерелигиозного человека Книга Книг — это сказка, почему он должен ей верить?

ИА: Я, как светский человек, считаю, что евреи — старинный народ с очень тяжелой историей. Очень упрямый народ, который сохранил свою самоидентификацию. И это опять выбор, человеческий, национальный выбор.


АР: Выбор быть евреем?

ИА: Выбор быть евреем, выбор помогать добру, а не злу. И каждый делает свой выбор. Я не знаю, почему надо обязательно верить, что смерть важнее, чем жизнь. Не знаю. Надо как-то держаться за жизнь. Я говорила с раввинами на эту тему и спрашивала: «Ну как же, где был Бог?» И есть очень много разных ответов. А есть раввины, которые говорят, что не знают, потому что не дано нам знать, что думал Бог. Очень многие связывают Катастрофу с созданием Израиля. Политически это, безусловно, неправда. Но психологически тоже очень понятно, потому что для уцелевших в Катастрофе Израиль стал убежищем. Я лет десять назад вела семинар — готовила живущих в Израиле и переживших Катастрофу людей рассказывать об этом детям. Как начать, что подчеркнуть, как закончить... И очень многие заканчивали свой рассказ так: «Вот когда я увидела израильский флаг, тогда для меня закончилась война». Я, как типичная израильтянка, сказала им цинично: «Знаете, это китч. Это очень сладенько, мне не нравится такая концовка». И тогда один из этих людей погладил меня по головке и сказал: «Доченька, ты не будешь меня учить, что для меня конец войны».


АР: Вы сами для себя как-то отвечаете на вопрос, где был Бог?

ИА: Я не знаю ответ на этот вопрос. То, что спланировано свыше, нам недоступно. Но меня все-таки всегда больше интересует, не где был Бог, а где был человек.


27 сентября 2013



Борис Минаев

БЫЛОЕ ЗА ЗАНАВЕСОЧКОЙ

Дом Военной коллегии Верховного суда СССР, где было приговорено и расстреляно 38 тыс. человек. (Архив ЦИГИ)

Я о «расстрельном доме» услышал на экскурсии. Известный исследователь Мос­квы Константин Полещук рассказывал нам о славяно-греческой академии, о первых русских напечатанных в типографии книгах, о Чижевском подворье, об аптеке Феррейна. Уютная, старая, обжитая Москва. И вдруг.../p>

Дом Военной коллегии Верховного суда находится в самом конце Никольской. Нынче он заботливо прикрыт строительным чехлом, такой полупрозрачной занавесочкой, за которой идут строительные работы. Они, впрочем, пока еще не идут. Судьба дома, в котором в годы репрессий, по некоторым данным, было приговорено и расстреляно 38 тыс. человек, еще не решена./p>

Когда я написал об этом у себя в блоге, сразу получил десятки комментариев. «Господи, здесь же, вернее, буквально рядом было любимое мной кафе! Да я там сто раз была». «Не может быть. Боря, вы знали?» — с ужасом спрашивали меня. Неприятно думать о том, что ты веселился в том месте, где были убиты десятки тысяч.

Американский журналист Дэвид Саттер в своей книге «Тьма на рассвете» написал: «В России на общегосударственном уровне нет ни музея, ни памятника жертвам коммунистического террора. В 2008 году в стране было 627 памятников и мемориальных досок, посвященных жертвам, — это меньше, чем число лагерей. В большинстве своем они созданы отдельными гражданами, а не государством. Между тем, некоторые места, имеющие огромное значение для памяти о том, что произошло в России во времена коммунистического террора, могут вот-вот утратить свой исторический облик. Одно из таких мест — бывшее помещение Военной коллегии Верховного суда СССР (Никольская ул., 23), где за два года были приговорены к смерти 35 тыс. человек. Это здание было приобретено банком, близким к правительству Москвы. Его планируется перестроить и использовать как часть торгово-развлекательного комплекса».

Только приговорены? Режиссер-документалист Елена Якович, которая снимает сейчас фильм о Василии Гроссмане, побывала при церемонии передачи рукописи романа «Жизнь и судьба», хранившейся в архивах ФСБ, родственникам писателя. И сами чекисты, занимающиеся архивами своего ведомства, говоря с ней о «расстрельном доме», подтверждали: не только приговаривали, но и — расстреливали!

Недошивин напомнил в фейсбуке, что дом этот очень известен в истории Москвы — здесь бывали Херасков, Карамзин, Станкевич, а в двадцатом веке — Бабель, Мейерхольд, Пильняк... Эти, правда, попали сюда не по своей воле, поскольку здесь их приговорили, а возможно, и расстреляли.

Мне удалось узнать, что, благодаря прогрессивному Москомнаследию, для дома удалось найти нового собственника. Он выкупил здание у предыдущего — помните, «банковская структура»? — и обязался, по договору, провести тут научную реставрацию, установить памятную доску. Словом, не будет тут торгово-развлекательного комплекса. Дом не снесут. Но и музея пока тоже не обещают. Может быть, хотя бы мемориальную комнату?


О РАЗНОМ

Лазарь Гинзбург ибн Хоттаб,
или Шлимазл бессаме мучо…

Эту книгу знаменитого советского писателя Лазаря Гинзбурга, читал каждый из вас. Если и не читал, то уж точно смотрел одноименное кино. Даже если не смотрел, то слышал название. Речь о «Старике Хоттабыче». Не заметили никаких неточностей? Нет? Фамилия автора не смутила? Что ж, продолжим. Спросите любого русского человека: «Знаете ли вы кто такой Хоттабыч?» Ответ будет утвердительный, не сомневайтесь.

Некоторые даже вспомнят полное имя старика. Дескать, Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб. Кто-то поведает подробности сказочного повествования. Кто-то будет осведомлен о заимствовании сюжета сказки у английского писателя Томаса Энсти Гатри, писавшего под псевдонимом Ф. Энсти… Но нас эта повесть интересует в несколько другом аспекте. В эзотерическом, так сказать. Стоит покопаться в тексте «Хоттабыча» внимательнее, всплывает множество «нюансов», о которых хочется рассказать подробнее.

Итак, начнём с фамилии автора на обложке книги – Лагин. Лазарь Лагин. По одной версии, составление первых букв имени и настоящей фамилии. ЛАзарь ГИНзбург. Наиболее распространенный вариант...

Есть вторая вариация. Была, дескать, у Лазаря невеста, которую звали Галя. Стало быть, он, Лазарь, был «галин». Анаграмма. Перестановка букв.

Но есть и третья версия! В 1936 году писателю Гинзбургу исполнилось 33 года. Теперь напишем цифры буквами. «Ламед» (30) и «гимел» (3). Читаем – «лаг»…

Сразу понятно – всё ох как непросто…

Далее, перейдя непосредственно к произведению, дотошно вчитываясь в текст «Хоттабыча», мы обнаружим удивительные вещи. Старик из бутылки, точнее – джин из глиняного кувшина, хоть и одет изначально в арабские одежды, бормочет свои заклинания… на еврейском языке! Читаем первый вариант книги.

«Вместо ответа Хоттабыч, кряхтя, … вырвал из бороды тринадцать волосков, мелко их изорвал, выкрикнул какое-то странное слово «лехододиликраскало»…».

Меня удивляет, почему это пропустила цензура! И почему Лагина не посадили в 37-ом, когда была опубликована эта сказка? Вы знаете значения этого заклинания?

Неудивительно. Это же известнейший еврейский гимн, который ортодоксальные иудеи поют перед каждой субботой! «Лехо доди ликрас кало, пней шабес некабело». Что означает «иди, мой друг, навстречу невесте, встретим лик Субботы». Это вам не какой-то там «трах-тибидох-тах-тах», которого, кстати, нет в тексте.

Впрочем, люди «в штатском» приходили с ордером на арест в дом Лагина чуть ли не каждый день (ордер был действителен только в течение суток). Но Лазаря дома не было. Он был в длительных командировках. То на Крайнем Севере, плавал на ледоколе возле Шпицбергена. То в Средней Азии… Это его и спасло. А точнее, спас лично Фадеев, тогдашний глава советских писателей. Отплатив, таким образом, добром за добро, ведь когда-то именно Лагин распознал писательский талант Фадеева.

Но, вернёмся к Хоттабычу. Какая такая «невеста» упоминается в этом «странном слове»? Ведь главному персонажу Вольке всего… Да, нет же! В первом издании чётко говорится – Вольке Костылькову 13 лет. Это значит, что тот уже достиг совершеннолетия, с еврейской точки зрения. А может, это упоминавшаяся витебская Галя? Хотя в иудейской традиции невестой называют Субботу.

В кинотеатре рассерженный Хоттабыч вспоминает, что он настолько могущественный джин, что с ним «ничего не мог поделать сам Сулейман ибн Дауд». Кто такой этот Сулейман? Все просто – царь Соломон. Шломо бен Давид. Соломон, как известно, носил кольцо с надписью «всё пройдёт». И кольцо это повелевало джинами. Помните, как гонялся Хоттабыч за иностранцем Ванденталлесом, думая, что тот владеет заветным кольцом?

– Да позволено будет мне узнать, что ты, о бриллиант моей души, подразумеваешь под этим неизвестным мне словом «балда»? – осведомился с любопытством старик Хоттабыч. Волька от смущения покраснел, как помидор.– Понимаешь ли… как тебе сказать… э-э-э… ну, в общем, слово «балда» означает «мудрец».

Нужно заметить, что над этой фразой я тоже смеялся. В детстве. Но, оказывается, смеялся последним автор. И вот почему. По-еврейски «баал дат» означает… правильно, «мудрец»! Не соврал Волька Костыльков! Этого не знали только советские партийные идеологи.

Всё это цитирование объясняется просто. Детство писателя Гинзбуга прошло в Витебске, местечке, где до революции на 17 христианских церквей приходилась 51 синагога. Здесь же, в Витебске, он окончил хедер. Отсюда нужно искать корни Хоттабыча и его иудейских высказываний.

Перечитайте «Старика Хоттабыча» и задайте себе вопросы: кто такой царь джинов Джирджим ибн Реджмус? почему его тётку зовут Икриша? что означает название королевства Бенэм и города Сокке?

Прочитав другие произведения Лазаря Лагина, мы лишь утвердимся в правильности наших суждений – иудей­ские названия сплошь и рядом. Например, в романе «Патент АВ»: город Бакбук переводится с иврита «бутылка», персонаж Эдуф – «раб», другой персонаж Цфардейа – «лягушка»… И т.д.

За это произведение Лагин получил, кстати сказать, Сталинскую премию. И это в то время, когда происходит борьба с космополитами! И уже осуждены и даже расстреляны Бронштейн, Розенфельд и Аронов, которых мы знаем под фамилиями Троцкий, Каменев, Зиновьев.

Неудивительно, что не раскусили борцы за «правильную» идеологию еврейских насмешек Гинзбурга. К тому времени все советские писатели имели благозвучные фамилии. Штейнкман стал Михаилом Светловым. Фридлянд – Кольцовым. Гликберг переродился в Сашу Черного. Зильбера мы помним как Вениамина Каверина, создателя «Двух капитанов».

Вот и уроженец Витебска Гинзбург вошёл в историю как Лазарь Лагин, автор детской сказки «Старик Хоттабыч», которая, говоря словами своего героя-джинна, всего лишь «удивительная история, которая, будь она написана иглами в уголках глаз, послужила бы назиданием для поучающихся».

Дмитрий Рубаник, Витебск



Михаил Казиник

ОБ ОДНОМ НОБЕЛЕВСКОМ ОБЕДЕ

Нобелевские торжества обязательно состоят из трех частей, традиционных и одинаково важных. Это вручение Нобелевских премий, нобелевский обед и концерт, посвященный Нобелевским лауреатам. Проходит он в день вручения премий, шведское телевидение записывает его и 31 декабря, в предновогодний вечер, показывает по всей Европе.

Я разрабатываю идею концерта, предлагаю, каких музыкантов пригласить. Это, естественно, делается вместе со Стокгольмским телевидением. Потом в эфире комментирую все, что происходит в концертном зале: беру интервью у Нобелевских лау­реатов, интересуюсь их отношением к музыке, к культуре.

Например, нобелевский концерт 2005 года я начал с обращения к мамам и папам. «Хотите, чтобы у ваших детей была самая престижная премия, — начинайте их обучение не с химии, а с музыки. Сейчас я буду спрашивать всех лауреатов Нобелевской премии: и нынешних, и прошлогодних, и они скажут, что в их жизни всегда была музыка».

Мои комментарии нравятся телезрителям. И рейтинг нобелевского концерта серьезно поднялся с тех пор, как я стал его вести.

Нобелевский концерт готовится на протяжении всего года, но конкретная работа на сцене занимает несколько дней. Дело в том, что съезжаются музыканты с мировыми именами, у них очень жестко расписан гастрольный график. Проходит пять-шесть репетиций с камерами, светом, звуком.

В 2005 году одну из Нобелевских премий в области экономики получил Роберт Оуманн.

Ему уже за семьдесят лет. Он гражданин США и Израиля, преподает в Еврейском университете Иерусалима. Все это было бы не так важно. (Евреев среди Нобелевских лауреатов столько, что эту премию можно назвать национальной. Хотя присуждается она безличностно, за работы, а не конкретным людям). Но Роберт Оуманн оказался религиозным евреем, естественно, строго придерживающимся законов кашрута.

Нобелевский обед — это традиционная часть торжества, в которой ничего не меняется десятилетиями. Одно и то же меню делают одни и те же повара. По-особому приготовленное мясо, разнообразные приправы, подливы, соусы. Рыба, естественно, то же в разнообразных вариантах. Есть секреты нобелевского стола, которые кулинары берегут строже государственной тайны. Тот, кто однажды присутствовал на этом обеде, на всю жизнь запоминает вкус этих кушаний. Но, естественно, шведские повара не соблюдают законы кашрута. Например, в соусах к мясным блюдам может быть сметана. Роберт Оуманн заявил, что ни он, ни сопровождающие его лица, а это ни мало — ни много 18 человек, лауреатам разрешено приезжать на награждение с семьями, не смогут присутствовать на этом обеде. Скандал получается. А подать одним лауреатам на стол одни блюда, другим — другие, это, извините, по нормам просвещенной Европы, дискриминацией называется. И тогда впервые за всю историю нобелевских торжеств решили отказаться от услуг шведских поваров. Пригласили специально лучших мастеров из ресторанов Израиля. И для участников нобелевского обеда решили сделать кошерный стол. Все снималось на видеокамеры и документировалось. Каждый вечер специальный представитель Оуманна — раввин, смотрел видеозапись, не нарушен ли кашрут.

В Швеции это стало событием номер один на целую неделю. Выпуски теленовостей начинались с сюжетов о том, как готовят кошерный нобелевский обед и какой едой будут потчевать лауреатов и гостей. Вся страна смотрела и обсуждала эти новости. Должен сказать, что обед получился отличный.

Но это еще не все. Вручение премий традиционно проводится в субботу. От этого отказаться невозможно. А для еврея суббота — это святой день и его нельзя нарушать никакой работой. Роберт Оуманн долго обсуждал этот вопрос с раввинами и, наконец, решил: премию он получит в субботу и даже произнесет лауреатскую речь. Но вот из гостиницы в нобелевский зал пойдет только пешком. Никаких машин ни ему, ни сопровождающим его лицам не подавать. Еврей не может в субботу пользоваться транспортом.

2005 год. Все напуганы терроризмом, а здесь через пол Стокгольма пойдут восемнадцать верующих евреев во главе с Нобелевским лауреатом. (Михаил поднялся со стула и стал показывать, как двигалась эта процессия по шведской столице. Казиник — хороший актер, долгие годы дружбы со сценой дают себя знать. И, конечно, он умеет имитировать походку старых евреев, их интонации. Получился забавный водевиль, который так и просится на профессиональные подмостки).

Стянули всю шведскую полицию, чтобы охранять этих ненормальных евреев. Стокгольмцы, давно пресытившиеся всем и потерявшие интерес ко всему, что находится за пределами их дома, высыпали на улицы. Такого в своей жизни они еще не видели. Полиция перекрыла центр города, образовались автомобильные пробки, но никто не нервничал, не торопился. Все смотрели, как посередине улицы идут евреи в черных сюртуках с ермолками, с пейсами, их жены в традиционных головных уборах.

Входит Роберт Оуманн в концертный зал, и здесь я к нему с вопросом: «Какую музыку Вы любите, какая музыка вдохновляет Вас на открытия, на книги?». «Бах, конечно. Все барокко люблю, Генделя люблю, Вивальди люблю, но Бах — это особая музыка», — мгновенно ответил лауреат.

Я опешил: «Вся страна буквально, стоит на ушах, чтобы сделать для вас кошерный обед, чтобы вы в субботу без происшествий прошли по городу, а вы говорите — Бах. Трудно найти более христианского композитора, его же считают «пятым апостолом». У Баха все время Христос, Христос...»

Теперь уже Роберт Оуманн как-то странно посмотрел на меня и сказал: «Бах — это мозг! Это великий мыслитель. Он вдохновляет меня». Сказано это было таким тоном, что я понял, дальнейшие расспросы бессмысленны.

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР