2013
декабрь
№12 (174)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

Лариса Воловик

ПРИГОВОР ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ И ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

19 декабря 1943 г. Базарная площадь.
Приговор приведен в исполнение.

В декабре 2013 года исполняется 70 лет со дня первого в истории процесса над нацистскими преступниками, которых судили в Харькове за злодеяния против мирного населения.

Почему мы называем его первым? Ведь 14-17 июля 1943 года в открытом судебном заседании в Краснодаре уже рассматривалось дело о зверствах фашистских захватчиков и их пособников на территории Краснодара и Краснодарского края. Но в Краснодаре судили пособников нацистов, предателей, восьмерых из которых приговорили к смертной казни через повешение. В Харькове же перед судом предстали трое немцев и один предатель. Это были рядовые палачи третьего рейха — капитан военной контрразведки германской армии, унтерштурмфюрер СС, старший ефрейтор гестапо и предатель — шофер «душегубки», но они лично в оккупированном городе вешали, расстреливали, травили окисью углерода женщин и детей, зверски уничтожили все еврейское население города, военнопленных. Совершенные ими злодеяния были лишь частью той чудовищной цепи преступлений, о которых человечество узнало впоследствии, но это был первый суд над фашизмом, ставший историческим прецедентом, — впервые в мировой практике судили за преступления против человечности.

И хотя прошло 70 лет, мы вновь и вновь возвращаемся к теме Второй мировой войны — Великой отечественной, как было приято называть ее на постсоветском пространстве. Вероятно потому, что нет ни одной семьи, которую война не затронула — будь то фронт, оккупация или эвакуация… Возможно еще и потому, что до сих пор историки, политики, все мы никак не придем к единому мнению о той прошедшей войне и, главное, не скажем о ней правду. Прошло столько лет, но каждый год открываются новые документы, меняются мнения и оценки (часто это зависит от политических взглядов отдельных людей или их правительств)…

Немного истории.

В памяти человечества было немало кровавых и опустошительных войн, но ни одна из них не заканчивалась привлечением военных преступников к уголовной и моральной ответственности. Своды законов, римское и международное право не предусматривали ответственности за военные преступления. Но разве можно было предугадать злодеяния в таких чудовищных масштабах, какие творил фашизм на захваченных территориях?

13 января 1942 года в Сент-Джеймсском дворце в Лондоне собралась межсоюзническая конференция представителей девяти оккупированных нацистами стран с целью принять декларацию о наказании военных преступников. В декларации отмечалось, что Германия и ее союзники установили в оккупированных странах режим террора, выражающийся в массовых депортациях и убийствах мирного населения, казнях заложников. Насилия, совершаемые оккупантами, находятся в противоречии с общепринятыми взглядами и законами цивилизованных народов относительно ведения войны.

Декларация, напомнив о существующих нормах международного права и заявлениях глав правительств великих держав об ответственности гитлеровцев, объявила «наказание путем организованного правосудия тех, кто виновен и ответственен за эти преступления, независимо от того, совершены ли последние по их приказу, ими лично или при их соучастии в любой форме». Правительства девяти стран заявили, что они «исполнены решимости в духе международной солидарности проследить за тем, чтобы виновные и ответственные, какова бы ни была их национальность, были разысканы, переданы в руки правосудия и судимы, и чтобы вынесенные приговоры были приведены в исполнение».

Декларация была опубликована 2 ноября 1943 года, а менее чем через полтора месяца состоялся первый судебный процесс. Подготовка к нему началась еще до подписания Декларации. В марте 1943-го в СССР было утверждено положение о Чрезвычайной государственной комиссии, в котором сообщалось, что ЧГК собирает документальные факты, проверяет их и по мере необходимости публикует материалы о нацистских преступлениях…

5 сентября в только что освобожденный Харьков на военно-транспортном самолете прилетел заместитель председателя ЧГК писатель Алексей Толстой, который был потрясен увиденным. В последствии он писал: «Таким, наверное, был Рим, когда через него прокатились орды германских варваров в V веке — огромное кладбище. На месте города, на месте всех без исключения гигантских заводов — руины и пожарища… За зиму 1941-1942 гг в Харькове умерло от голода около 100 тысяч человек, преимущественно интеллигенции.

Немцы начали свое хозяйничанье тем, что в декабре 1941 года убили, свалив в ямы, поголовно все еврейское население, около 23-24 тысяч человек, начиная от грудных младенцев. Я был при раскопках этих ужасающих ям и удостоверяю подлинность убийства, причем оно было произведено с чрезвычайной изощренностью, чтобы доставить жертвам как можно больше мук… Покончив с еврейским населением, гитлеровцы принялись за уничтожение русского и украинского населения Харькова».

Акты Чрезвычайной комиссии, фотоснимки, свидетельства очевидцев о зверствах захватчиков в Харькове и Харьковской области были переданы Генеральному прокурору СССР для расследования и привлечения виновных к уголовной ответственности.

15 декабря 1943 года в здании Харьковского оперного театра на улице Рымарской, 21, открылся первый судебный процесс над военными преступниками. Сегодня в здании Оперного театра находится филармония, а на фасаде здания Харьковским областным комитетом «Дробицкий Яр» 22 июня 2000 г. установлена мемориальная доска в память об этом событии (правда, пока идет ремонт, доску сняли, но мы надеемся, что по окончанию ремонта, мемориальную доску установят).

Почему именно в Харькове? Думаю, ответ найти не сложно. После сражения на Курской дуге в июле 1943 года и отступления германских войск, Харьков был первым крупным городом, освобожденным от гитлеровцев, разрушенным и вопиющим о возмездии.

Судебный процесс продолжался 4 дня. Военный трибунал 4-го Украинского фронта судит военных преступников. Не за нарушение устава или воинских инструкций, а за казни, разбой, репрессии против мирного населения, что является уголовными преступлениями и должны караться в соответствии с законами тех стран, где они совершены. Права обвиняемых на защиту обеспечены — их защищают известные московские адвокаты Н. Коммодов, С. Казначеев и Н. Белов.

Процесс открыт для публики и прессы, к нему приковано внимание всего мира. Впервые в Харькове на процессе говорили подробно о варварских казнях мирного населения с применением «газенвагенов», или, проще говоря, «душегубок».

18 декабря 1943 года после обвинительной речи военного прокурора Н.К. Дунаева Военный трибунал 4-го Украинского фронта приговорил всех четверых обвиняемых к смертной казни через повешение. «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Приговор был приведен в исполнение на следующий день, 19 декабря на площади Благовещенского базара, окруженного разрушенными и сожженными зданиями, в присутствии свыше сорока тысяч харьковчан.

Приговор в Харькове долгое время находился в центре внимания американской прессы. Комментатор радиовещательной компании «Колумбия» Харш заявил, что трибунал в украинском городе — «первый серьезный шаг, направленный на привлечение лиц, виновных в зверствах, к суду справедливости… Этот суд, возможно, является важнейшим шагом нашего периода на пути к обеспечению безопасности мира». Открытость и демократичность харьковского суда подчеркивал журнал «Коллиерс».

1943 год — победа еще далека. Пройдет еще 705 дней до открытия Нюрнбергского процесса. За это время мир узнал страшную правду о печах крематориев Маутхаузена и Дахау, о стерилизации женщин, об абажурах из человеческой кожи, об искусственном заражении детей эпидемическими болезнями, о тысячах других самых изощренных преступлений нацистов. Но то, что было раскрыто в Харькове, не отступило на задний план перед лавиной новых ужасающих фактов. «Дело о газовом автомобиле», начатое в 1942 г. в Харькове, было продолжено в Нюрнберге.

Материалы, документы харьковского процесса, «Сообщения Чрезвычайной государственной комиссии о зверствах немецко-фашистских захватчиков в г. Харькове и Харьковской области», преступления против зверской расправы с еврейским населением в Дробицком Яру (Травицкой долине) были предъявлены суду в Нюрнберге.

Стенограммы харьковского процесса вышли сразу же в декабре 1943 года в Женеве отдельным изданием. Не знаю, что было написано в этом издании, но в стенограммах процесса, изданных Госполитиздатом в том же декабре 1943 года почти на 100 страницах ни единым словом не упоминаются евреи, уничтоженные в Дробицком Яру. Число жертв неоднократно фигурирует и в свидетельских показаниях, и рассказах очевидцев, но в обвинительном заключении они — советские люди — старики, женщины, дети. Со дня расстрела еврейского населения Харькова прошло ровно 2 года. Место, где их расстреляли, в народе еще продолжают называть «еврейским яром», живы свидетели, еще все помнят развешенные по городу распоряжения немецкого коменданта «К жидам города Харькова» о переселении евреев в бараки Тракторного завода, но на процессе эти расстрелы упорно называют расстрелами мирных советских граждан. Точно так же в документальном фильме «Суд идет», снятом во время процесса, слово «евреи» заменено на «мирные советские граждане». Лицемерие, не знающее границ.

По воспоминаниям присутствующего на казни солдата Е. Спекторова выступающий «большой руководитель» (свидетель не помнит его фамилии) в речи на Базарной площади, перед казнью преступников, сказал: «…немецко-фашистские оккупанты пришли на нашу землю грабить, захватить жизненное пространство, убивать стариков, женщин, детей, русских, украинцев, белорусов и представителей других народов нашей страны». Слово «евреи» произнесено не было. Немолодые женщины, присутствующие на площади, с возмущением говорили: «Ведь немцы прежде всего убивали евреев, а потом партизан и коммунистов»…

Вот еще одна из причин, почему через 70 лет мы говорим о прошедшей войне, о наказании военных преступников, рассказываем новому поколению, как это было на самом деле. Говорим о лицемерии власти, которое привело к тому, что до сих пор немало людей отрицает Голодомор в Украине и Холокост.

До тех пор, пока не будет раскрыта правда об истории народа, страна, любая страна, не состоится.

Возвращаясь к первому судебному процессу 1943 года в Харькове, надо отметить, что он стал юридическим прецедентом наказания гитлеровских военных преступников. Именно в Харькове впервые было заявлено,что ссылка на приказ начальника не освобождает от ответственности за совершение военных преступлений.

Документальный фильм «Суд идет» (режиссер И. Копалин, 1943 г.) можно посмотреть в Харьковском музее Холокоста (по предварительной заявке)


ХАРЬКОВ: ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ


Александр Воронель

ALMA MATER

Я не чувствую себя настоящим харьковчанином, потому что родился в Ленинграде. Наверное, поэтому я могу смотреть, как бы со стороны, на неуверенные попытки харьковчан определить своеобразие своего города.

В Харьков меня привезли в шестилетнем возрасте. Чем запомнился он мне тогда? Большим двором в многоквартирном доме, где жила бабушка Дора, бывшая центром семьи. Сложно-геометрическим рисунком садовых дорожек Физико-технического института, где работал дядя Мара и куда меня водили в детский сад. Старым заросшим кладбищем, которое служило нам парком. Университетским археологическим музеем, в задних комнатах которого, среди почерневших саркофагов и ржавых кольчуг, я часами копался, ожидая маму, работавшую там лаборанткой. Школой № 82, на сером бетоне которой выделялись таинственные барельефы средневековых книжников, фантастических птиц и сказочных химер. Черной громадой старого дома с интригующим названием «САЛАМАНДРА» с темными, уходящими вдаль коридорами, в одном из которых, как бы неожиданно, открывалась дверь в нашу с мамой комнату...

Великолепием многоэтажного городского Пассажа, куда можно было доехать только трамваем (и поэтому было строго запрещено!) и прогуляться там по всегда праздничным галереям под стеклянной крышей, облизывая восхитительное мороженое, зажатое между двумя круглыми вафлями, которые становились особенно вкусными только к концу, когда немного намокнут...

...Потом ночными сиренами воздушных тревог и небом, расчерченным прожекторами. Ослепительно белыми, рваными дырками от осколков зенитных снарядов в черной крыше чердака, указывающими по утрам своими сверкающими лучами на эти тяжелые металлические кусочки в полу, ценимые на уровне редких марок французских колоний в Африке...

В Сибири все это вспоминалось, как потерянная родина. Милая, обжитая, навсегда покинутая Европа...

В следующий раз я приехал в Харьков учиться в университете.

Я приехал из Махачкалы, очаровательной провинциальной столицы Дагестана, населенной 26-ю (по другой версии 32-мя) народами и бывшей до конца 30-х годов местом ссылки. После такого многонационального великолепия Харьков поразил меня своим отчетливо еврейским характером. Лица прохожих, фамилии выдающихся людей и даже названия улиц настойчиво напоминали об этом.

В первый же день в парикмахерской меня заметили: «Молодой человек, наверное, не харьковчанин?» Я ответил, что зато в Харькове жил мой дед. «А какая фамилия у деда?»

Я сказал: «Штраймиш». Неподдельная радость парикмахера произвела на меня впечатление: «Кто же не знал Штраймиша! Он держал писчебумажный магазин на Екатеринославской... Там еще продавались книги и учебники. Как приятно видеть, что внук такого человека вернулся в родные места!»

Это было и вправду приятно...

В университет меня приняли по блату. Вплоть до самого окончания я каждый день ожидал, что отдел кадров еще опомнится и меня выгонят.

После того как меня последовательно не приняли в университеты Московский, Ленинградский, Киевский, мама позвонила своему харьковскому другу детства проф. Берестецкому, а он позвонил своему другу проф. Ахиезеру, а тот обратился к декану физического факультета проф. Мильнеру. Абрам Соломонович Мильнер без малейшего колебания сказал: «Для сына Фанечки Штраймиш я, конечно, сделаю все возможное!»

Чудо случилось, и это оказалось возможным. Уже через год пределы возможного сузились и Абрама Соломоновича сняли с должности...

Впрочем, харьковский университет со дня своего основания отличался демонстративным либерализмом. В 1881 году, когда официальная процентная норма в Российской империи была 5%, в Харькове 26% студентов были евреи. И вот... – «сколько волка ни корми» – в том же, 81-м году, в ответ на волну погромов, прокатившуюся по империи (именно в Харькове, впрочем, никогда не было погромов), большая группа харьковских студентов переселилась в Палестину, положив начало прото-сионистскому движению БИЛУ (сокращение ивритского: «Собирайтесь и пойдем!»). Это произошло за пятнадцать лет до известной инициативы Теодора Герцля. Пионерами становились не те, кто страдал от погромов, а те, кто был способен начинать с нуля...

Во время Первой мировой войны Харьков был наводнен неимущими еврейскими беженцами, которых царское правительство, заботливо подготовлявшее революцию, переселило из прифронтовой полосы, «опасаясь их предательства». В результате, после гражданской войны, Харьков, и раньше не бывший вполне украинским, оказался более лояльным к центральной московской власти, чем Киев, и был впопыхах назначен столицей Украины. Осчастливленные евреи массой кинулись учиться...

Перед Второй мировой войной евреи составляли около трети населения Харькова. (По результатам переписи населения в 1939 году евреи составляли в Харькове 15 процентов – Ред.) Большинство из них уже выучились и стали специалистами во всех отраслях, где требовались напряженный, квалифицированный труд и терпение. После войны многие из них вернулись на прежние места.

В мои университетские годы, когда в Москве, Ленинграде и Киеве боролись с «низкопоклонством» за «патриотическую» физику, химию и биологию, Харьков все еще оставался бастионом науки. Эйнштейна и Бора по-прежнему свободно цитировали, а от студентов ожидали, что они прочтут нужные статьи в подлинниках. Вопреки общей ситуации в стране в нас воспитывали дух творческих дерзаний. Проф. Пинес, прежде чем рассказать о своей, «правильной», теории диффузии, обязательно заставлял выучивать в чем-то «неправильную» теорию Я. Френкеля.

Проф. Илья Лифшиц (младший брат Евгения Лифшица, соавтора Л. Ландау по их знаменитому Курсу Теоретической Физики) посреди лекции порой глубоко задумывался, начинал сомневаться в основаниях статистической физики и щедро приглашал нас разделить его творческие сомнения. Проф. Борис Веркин на третьей лекции объявил, что, если и на следующей своей лекции он не услышит от нас никаких конструктивных предложений или новых идей, он бросит читать. Нам приходилось стараться...

В Харьков даже прислали из Ленинграда группу студентов-ядерщиков – как бы подучиться. Возможно, начальство всерьез опасалось, что чрезмерное марксистское благочестие их тамошних учителей может отразиться на их будущих успехах в атомном проекте.

Наши профессора время от времени произносили, конечно, неизбежные в те дни пошлости о лженауке кибернетике, вейсманизме-морганизме и всесильном («потому что верном!») марксистском учении, но на их интеллигентных лицах мы всегда могли различить невидимую миру саркастическую усмешку. Студенту, не успевшему перехватить профессора в перерыве, всегда можно было поймать его на симфоническом концерте.

Наверное, эти концерты и надоумили меня учиться музыке. Я стал приходить к Неле Рогинкиной играть на фортепьяно, и это навсегда изменило мою жизнь... Или, наоборот... Неля изменила мою жизнь, и я стал приходить к ней играть на фортепьяно.

Пассаж, который производил на меня когда-то впечатление столичного великолепия, был снесен точным попаданием немецкой бомбы, и на его месте теперь располагался хорошенький скверик.

Юмовский переулок, в котором я снимал угол у двух старых дев, вел прямо к знаменитому Физико-техническому институту. Теперь уже он был наглухо огражден высоким забором с сигнализацией по верхнему краю. Я не был вполне уверен, но мне нравилась мысль, что переулок получил свое название от имени шотландского философа-агностика Давида Юма. С учетом блестящей плеяды ученых, работавших в этом институте, такое созвучие казалось мне глубоко осмысленным.

«Скифские» каменные бабы во дворе физико-математического факультета напоминали мне мамин археологический музей (к сожалению, уже закрытый), разрезы степных курганов, эллинские черепки и Золотое руно. Проходя в лабораторию мимо этих знакомых с детства каменных истуканов, я каждый раз переживал тот душевный подъем, что охватывал меня когда-то при примерке варяжской кольчуги...

Откуда я, впрочем, взял, что она была варяжская? Скорее половецкая... или даже хазарская. Однако в те дни в Харькове была еще безусловно принята норманнская теория происхождения Руси... На историческом факультете я слышал смутную легенду, что имя города «Харьков», возможно, происходит от хазарской крепости Шарукань, которая когда-то была на этом месте, но, впрочем, ни достоверности, ни исторической ценности в то время за этой версией не признавалось...

Музея уже не было, но воздух харьковского университета все еще пронизан был той общей тягой неофитов к большой мировой культуре, той любовью талантливых выскочек к подлинной интеллигентности, тем мощным желанием «учиться, учиться и учиться», которое сделало почти всех бывших «Фанечкиных соучеников» профессорами и инженерами и так явственно отличало Харьков от других городов. Сложное очарование интеллигентности, сочетающее культурную искушенность с наивным научным энтузиазмом, чувствовалось повсеместно: на факультете, в библиотеке, в книжном магазине, в кондитерской «у Пoка» и... в соседствующем подвальчике «Закарпатские вина». Студентов оно невольно захватывало и покоряло. Студентами, похоже, была в то время чуть ли не половина харьковчан.

Просиживая все дни в лаборатории, я каждодневно переживал как собственное открытие возможность распылить твердый металл потоком невидимых глазу электронов и лично убедиться в существовании атомов. А встретившись вечером с компанией молодых физиков, услышать в поэзии Пастернака дотоле неведомые мне интонации и нюансы...

Вот я иду к Марку Азбелю на улицу Гаршина. Я сворачиваю с центральной Сумской на боковую Каразинскую и прохожу мимо дома, где в начале войны пожарная дружина учила нас с дедушкой гасить в песке зажигательные бомбы. Чему только не учили в Харькове!

За углом, на Чернышевского, я опять вижу знакомых каменных схоластов на фронтоне школы, где научился читать. Улица Гаршина ведет к старому кладбищу и к по-прежнему переполненному студенческому общежитию «Гигант»... Я иду к Марку поговорить о физике, но мы, конечно, будем говорить не только о физике. Мы будем разговаривать обо всем на свете, и нам никогда не хватит времени обсудить все до конца...

ЛОП («Литературное Общество Перфектистов») и АНТИ-ЛОП, соперничавшие молодежные литературные кружки, уже прекратили свое мнимое существование, но разветвленная сеть подпольных студенческих тайных групп все еще упорно продолжала изучать марксизм в тщетной надежде вскрыть теоретическую ошибку, роковым образом превратившую прежде бесклассовое общество в сословную тиранию...

До сего дня непонятно: сотня студентов в течение десятка лет была вовлечена в это гибельное предприятие, несколько сотен были в курсе дела, а в ГБ до самого конца 60-х продолжали выяснять что-то про никогда не существовавший ЛОП и тайных читателей «Доктора Живаго»! Так и не нашлось стукача во всем городе? И это в годы, когда тысячи молодых людей из других городов отправились в Сибирь за несравненно меньшую степень нелояльности. Что-то все-таки особенное было в Харькове!

Мы действительно говорили откровенно обо всем в то время, когда говорить откровенно о чем бы то ни было, кроме секса и денег, было опасно. Но мы как раз никогда не говорили о деньгах и женщинах, и это, наверное, тоже характеризует тогдашнюю харьковскую атмосферу.

Этот потерянный рай, этот «особенный еврейско-русский воздух – блажен, кто им когда-нибудь дышал», часто вспоминались мне потом в Саранске, захудалой столице Мордовской республики, где я одиноко преподавал физику в пединституте; и даже в Москве, где впоследствии моя профессиональная жизнь протекала в несоизмеримо более прозаическом контексте.

Отдушиной для нас в Москве стал совершенно харьковский дом Юлия и Ларисы Даниэль, куда мы с Нелей порою окунались с головой. Со временем оказалось, что Москва переполнена выходцами из Харькова (харьковчанин Михаил Светлов острил: «все люди из Харькова, но многие это скрывают»).

Это были и поэты Борис Слуцкий и Владимир Бурич, и физики Л.Ландау и братья Е.и И. Лифшицы. Всех не перечислишь.

Они и в Москве сохраняли характерную для Харькова широту интересов и особую теплоту общения. Харьковский интеллигент как бы выпрыгивал из рамок узкой профессии. Он часто позволял себе иметь запас сведений из далеких областей или собственные мнения по многим неожиданным вопросам, шокировавшие среду советских технарей и колеблющие столичную шкалу престижностей.Известный московский литературный критик Бенедикт Сарнов называл эту нашу особенность «харьковским образом мыслей». В этом дружески насмешливом определении просвечивали одновременно и столичный снобизм, и признание неординарности свежего взгляда, выработанного в стороне от сложившейся мафии авторитетов. Люди из ближайшего окружения Л. Ландау называли харьковскую группу физиков «удельным княжеством». Налицо были и идейная близость, и некоторая очевидная независимость.

Мы с Азбелем впоследствии вспоминали, как, живя в Харькове, всей душой рвались в Храм науки, который представлялся нам сияющей, но несомненной реальностью, а спустя двадцать нелегких лет в Москве, сплошь заполненных научной работой, заметили, что, кажется, уже и прошли его насквозь, нигде не остановившись, не отметив никакой особой точки, где можно было бы, наконец, сказать: «Вот оно!»

Благоприобретенный московский цинизм тянет спросить: да был ли он, существовал ли этот храм в самом деле?

Не знаю, был ли Храм, но молитвенное отношение несомненно было. Не только к науке. К литературе. К театру. К творческой жизни... В этом смысле Харьков, к счастью для нас, был прекраснодушно настроенным, культурно одаренным «удельным княжеством».

По-видимому, это ушло в прошлое. Спустя еще двадцать лет Харьков стал другим. Может быть, он стал, наконец, обыкновенным городом...

Если это верно, то он потерял свое подлинное, оригинальное лицо, быть может, именно потому, что никогда не видел себя адекватно.

Евреи, конечно, не составляли в Харькове большинства, но они, не сознавая и во всяком случае не желая этого, определили стиль этого города. Не все жители Нью-Йорка – евреи, но Нью-Йорк известен в большом мире как еврейский город. В отличие от Харькова, Нью-Йорк этого никогда не стыдился и благодаря этому навсегда утвердился в искусстве и литературе...


Юлана Вальшонок

ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ЕВРЕЙСКОГО ЗНАНИЯ В ХАРЬКОВСКОМ МУЗЕЕ ХОЛОКОСТА

17 ноября этого года уже в четвертый раз Харьковский музей Холокоста принял участие во Всемирном Дне еврейского знания (Global Day of Jewish Learning). Звучит, согласитесь, странновато — ведь каждый день года, кроме траурных, должен быть днем учебы для каждого еврея, т.е. днем приобретения этих самых еврейских знаний.

Впервые Всемирный день еврейского знания был проведен в 2010 г. и был приурочен к завершению многолетнего труда раввина Адина Штейнзальца — комментированного перевода Вавилонского Талмуда с арамейского языка на иврит. В нем приняли участие более четырехсот общин из 48 стран мира.

В этом году Global Day, задача которого собрать евреев всего мира для изучения текстов нашего наследия, был проведен на 6 континентах, в 40 странах, в 350 общинах.

Руководитель группы Юлана Вальшонок готовит выставку литературы ко Дню еврейского знания

Мне посчастливилось быть ученицей рава Штейнзальца на протяжении многих лет, а до этого, с середины 80-х, читала его книги и статьи. Веду занятия уже 12-й год. Каждому человеку нужно найти свое место в мире изучения Торы.

Темой нашей встречи в День еврейского знания было «Творчество и изучение Торы». Возможно ли творчество в религии и ограничивает ли нас соблюдение традиции? Возможно ли творчество при изучении традиционных текстов или тут все регламентировано? И если возможно то, в чем оно состоит?

Надеюсь, что участникам Дня удалось почувствовать вкус учебы и получить удовольствие от усилий, затраченных на понимание текстов, их структуры и связей между ними. В этом и состоит творческий процесс для ученика.

Итогом встречи для участников стало осознание, что они смогли стать составной частью Всемирного Дня еврейского знания, и почувствовали, что изучение еврейских текстов связывает нас со всем еврейским народом.


В МИРЕ КНИГ

ВЫШЛИ В СВЕТ

Жизнь и судьба Иосифа Рапопорта. Составитель: Леонидов Л.П./ Харьковский областной комитет «Дробицкий Яр». – Харьков: ООО «Друкарня Мадрид», 2013 – 296 с. фотоилл.

Иосиф Абрамович Рапопорт – замечательный ученый-генетик, человек уникальной героической военной и гражданской судьбы. В издание включены воспоминания жены, друзей, коллег, однополчан И. Рапопорта. Книга посвящена 100-летию со дня рождения этого выдающегося генетика ХХ века. Иллюстрирована фотографиями из архива Харьковского музея Холокоста и личных архивов семьи ученого.


Ниже редакция приводит письмо доктора биологических наук, профессора Ольги Георгиевны Строевой (жены И.А. Рапопорта):

«Дорогой Леонид Петрович! Огромное спасибо за книгу об Иосифе Абрамовиче Рапопорте, которую я получила вчера вечером. Книга прекрасная! Я успела только её всю просмотреть, сегодня, вернувшись с работы, буду её читать и тут же напишу Вам подробный на неё отклик. Благодарю Вас и поздравляю с осуществлением Вашей огромной работы. Я пишу Вам из института, и потому особенно много сейчас написать не могу. Все будет в письме. Спасибо, спасибо и спасибо!

С уважением О.Г. Строева
29 ноября 2013»



Александр Воронель «Нулевая заповедь». — Харьков: Права людини, 2013. — 412 с. фотоилл.

Александр Воронель — профессор физики Тель-Авивского университета и главный редактор русскоязычного журнала «22», один из лидеров еврейского движения в Москве 70-х, в рассказе о своей жизни касается тайн Вселенной и тайн политики, мировых трагедий и комических ситуаций. Не всякий был знаком одновременно с Андреем Сахаровым, Эдвардом Теллером и Львом Ландау. Не всякий близко общался с Андреем Синявским, Юлием Даниэлем и Александром Солженицыным. Не всякий оказался знаком изнутри одновременно с закулисной жизнью академического мира физиков и буднями так называемого «сионистского заговора» в России и Израиле.


«Оглядывая пройденное с высоты своих 80 лет, я чувствую, что вся моя жизнь была цепью случайностей и рискованных хождений по канату. Удача часто шла мне в руки, но, быть может, верно и обратное — я с готовностью шел ей навстречу, отмахиваясь от неудач.»

А.В. Воронель


В этом номере газеты мы представляем страницы из книги А. Воронеля, посвященные Харькову — ALMA MATER.



Лев Копелев «Хранить вечно». В 2 кн./ Харьковская правозащитная группа.— Харьков: Права людини, 2011/ Кн.1 – 1-372 с., фотоилл./ Кн. 2 — 373 — 788 с., фотоилл.

Лев Копелев — писатель, историк-германист и правозащитник был бы особенно рад украинскому изданию своей книги «Хранить вечно». Не только потому, что родился в Киеве, хорошо знал украинскую литературу, с удовольствием пел украинские народные песни. Его прадед — кантонист был русским солдатом и воевал в Севастополе, его дед укреплял берега русских и украинских рек, выбился из рабочих в подрядчики, его отец-агроном больше полувека работал на русских и украинских полях. Его младший брат Александр Копелев погиб в 1941 году, защищая Киев, а бабушка, дедушка и любимая тетка погибли в Бабьем яру.

Это книга о войне, рассказанная сотнями голосов самых разных людей, которых Копелев встретил в тюрьмах на пересылках. Здесь и солдаты, попавшие в немецкий плен, в том числе, и бежавшие оттуда с риском для жизни, и немецкие офицеры, и польские солдаты, и югославские партизаны, и угнанные на принудительные работы в Германию жители оккупированных городов и сел. И каждая история уникальна, а все вместе они дают объемный, панорамный взгляд на войну. И одновременно это книга о деле Копелева, осужденного на 10 лет лишения свободы за «пропаганду буржуазного гуманизма» — так была интерпретирована его защита цивильных немцев в Кенигсберге в 1945 г. от мародеров и насильников.



Лев Копелев «И сотворил себе кумира» / Харьковская правозащитная группа. – Харьков: Права людини, 2010. – 482 с., фотоилл.

Книга впервые была опубликована в США в издательстве «Ардис» в 1978 г. и с тех пор не печаталась. Это первая часть автобиографической трилогии, в которой автор повествует о своем детстве и юности в Украине, в Киеве и Харькове, честно и открыто рассказывает о своих комсомольских заблуждениях и грехах, в частности, об участии в хлебозаготовках в начале 1933 г.; о первых литературных опытах, о журналистской работе на радио, в газетах «Харьковский паровозник», «Удар». Получив в 1929 г. клеймо «троцкиста», он чудом избежал ареста во время чисток после смерти Кирова. Несовместимость с советским режимом все равно привела его в лагерь – за месяц до победы над нацизмом.



Лев Копелев «Утоли моя печали» / Харьковская правозащитная группа. — Харьков: Права людини, 2011. — 368 с., фотоилл.

«Утоли моя печали» — третья часть автобиографической трилогии. Название книге дала церковь, в которой находилась Марфинская шарашка, описанная так же Солженицыным в романе «В круге первом». В этом закрытом институте за колючей проволокой Копелев провел 8 лет, занимаясь разработкой секретной телефонии. Здесь он передумал всю прошлую жизнь и решил, что тюремное заключение было ему справедливой карой.



БЛАГОДАРИМ ОБЛАСТНОЙ КОМИТЕТ ДРОБИЦКИЙ ЯР И ХАРЬКОВСКУЮ ПРАВОЗАЩИТНУЮ ГРУППУ ЗА ПОДАРЕННЫЕ МУЗЕЮ КНИГИ


ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ

Дорогая Лариса!

Огромное вам спасибо за все, что вы сделали и делаете для сохранения памяти о невинных жертвах Холокоста, о еврейской общине Харькова, практически стертой с лица земли.

Я — харьковчанка и хорошо помню, как люди, потерявшие в Дробицком Яру своих родных, боялись поехать на ХТЗ, чтобы положить камешек или цветы на общую «еврейскую братскую могилу». Родители моего отца также погибли в Холокосте, поэтому тема Холокоста для меня священна. Я знаю, как трудно было вам в годы создания и становления музея, какие препятствия пришлось преодолевать. Но он создан и работает и выполняет свою благородную миссию — говорит правду о Холокосте. Ваш музей — это хранилище народной памяти о людях, которым судьба уготовила ужасные испытания и смерть.

Желаю вам здоровья и энергии продолжать начатое.

Фаина Кравченко, редактор газеты Reklama Чикаго, США.
14 октября, 2013


«ДАЙДЖЕСТ Е», ПОДПИСКА НА 2014 ГОД

Культурно-просветительная, информационная газета выходит каждый месяц.

Харьковчане и жители Харьковской области могут подписаться на газету в любом почтовом отделении связи с любого месяца и на любой срок.

ПОДПИСНОЙ ИНДЕКС 21785

Желающие оформить подписку газеты на 2014 год в других городах должны обратиться в редакцию. Для иногородних в стоимость подписки будут включены почтовые расходы.

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР