2014
июль
№7 (181)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

«ЖИВОЙ ЩИТ» ПРОТИВ «ЖЕЛЕЗНОГО КУПОЛА», ИЛИ О СЛАБОСТИ И СИЛЕ

В разгар нового витка войны на истощение ведущие израильские телеканалы синхронно привели факт, шокировавший многих рядовых граждан. Прежде чем нанести в секторе Газа удар по дому, подвал которого служит оружейным складом или вместилищем пусковой ракетной установки, военнослужащие ЦАХАЛа звонят владельцу и, обратившись к нему по имени, предупреждают на чистейшем арабском языке: «Минут через пять будем бомбить — освободите помещение».

Если домовладелец не является членом той или иной террористической организации, рекомендацию израильских военных он воспринимает не просто всерьез, но мгновенно выполняет. Благодаря галантному, благородному поведению «сионистских агрессоров» достигается двоя­кая цель: с одной стороны, ВВС Армии обороны Израиля уничтожают еще одну пусковую установку или склад ракет. С другой — после бомбежки разрушения хоть и есть, зато жертв нет! Чем меньше жертв — тем меньше поводов у слабонервной международной общественности, систематически защищающей «обездоленных» палестинцев, нападать на Израиль и выкручивать нашему правительству руки, требуя немедленно прекратить атаки «мирных палестинцев» в Газе и вообще — «положить конец оккупации».

10 июля, когда число погибших в секторе Газа достигло почти сотни (8 июля пресс-секретарь ХАМАСа Сами Абу Зухри призвал жителей сектора Газа не покидать свои дома после поступившего от израильских военных предупреждения и принять смерть «шахидов»), сердобольные журналисты западных телеканалов всполошились. В Израиле, подчеркнули они (несмотря на сотни выпущенных по разным городам и поселкам ракет), нет ни одной жертвы: батареи противоракетной защиты «Железный купол» перехватывают смерть и ликвидируют прямо в воздухе. У палестинцев в секторе Газа нет столь передовой высокотехнологичной защиты — отсюда и потери, сокрушались спецкоры…

Еще чуть-чуть — и расчувствовавшие­ся белокурые журналистки CNN и ВВС обвинили бы Израиль в том, что прорыв в технологии спасения человеческих жизней достигнут за счет «оккупации», а вовсе не потому, что команда блистательных ученых и инженеров несколько лет корпела над разработкой системы ПРО, не имеющей аналогов в мире.

О звонках израильских военных владельцам жилых оружейных складов в секторе Газа зарубежные корреспонденты скромно умолчали. Главная и единственная цель «объективной прессы» — поведать миру страшную правду о нечеловеческих страданиях палестинцев. Они слабы, независимо от того, сколько сот ракет выпустили исламисты по Израилю. И Запад, упивающийся собственным человеколюбием, просто обязан поддержать слабых и беззащитных. Израиль хоть и небольшое государство, зато вон какое сильное: мало того, что пять миллионов его граждан распивают кофе в бетонных убежищах, встроенных в квартиры после Войны в заливе 1991 года — от верной смерти (за один только день 10 июля из Газы по Израилю выпустили порядка 200 ракет!) их спасает чудо техники — «Железный купол».

Что касается предупреждения по формуле «через пять минут будет обстрел», то… Несмотря на рациональное зерно однобоко гуманного (за моими окнами в районе Тель-Авива воет сирена, вокруг гремят взрывы) отношения к мирным жителям исламистского Хамастана, многие израильтяне до глубины души возмущены тем, что ЦАХАЛ «ведет себя, как тряпка», и «пресмыкается перед врагом».

Смею предположить, что истинная причина возмущения «мягкотелостью» армии заключается не только в том, что трое суток подряд более пяти миллионов израильтян лихорадочно вслушиваются, не взвыла ли сирена, очертя голову — с детьми и стариками — мчатся в убежища, вздрагивают при каждом взрыве, фотографируют перехват ракет, а потом выпускают пар в социальных сетях и блогах. Причина в другом: ведение военных действий в густонаселенной местности — не самая популярная тема в израильских СМИ, сопереживающих в унисон с ВВС и CNN «слабым и уязвимым» палестинцам. Многие израильтяне не знают, что после Первой ливанской войны и в ходе интифады Аль-Акса армейскому командованию пришлось кардинально пересмотреть доктрину ведения боя с поправкой на «живой щит». Для исламистов человеческая жизнь — пшик, главное — умереть «шахидом». Ливанская «Хизбалла» и ХАМАС действуют по принципу: «чем больше у нас жертв — тем лучше». Истерично кричащие от страха или горя женщины и дети не только служат боевикам прикрытием, но цинично используются как средство оказания психологического давления на международную общественность.

Слабость вызывает жалость. Сила возбуждает страх и… зависть!

Скорее всего, Израиль так и останется «гением для битья», а видеозаписи похорон арабских женщин и детей — жертв фанатизма исламистов из Газы — наверняка обеспечат ХАМАСу сочувствие и в Совете Безопасности ООН, и в Евросоюзе, и в Белом доме.

Лично мне импонирует сила. Жалость (даже если она чревата новыми антиизраильскими резолюциями, бойкотами и трансконтинентальным припадком антисемитизма) — унизительна для уважающей себя нации.


Пока версталась эта заметка:

Несмотря на сформирование «палестинского правительства национального единства», МВД ХАМАСа в секторе Газа продолжает функционировать.

Как сообщило издание The Times of Israel, МВД призвало жителей Газы не обмениваться в социальных сетях фотографиями ракет, запущенных из жилых кварталов, чтобы не навлечь на себя ответный удар ВВС ЦАХАЛа.

В правилах использования социальных сетей ХАМАС особо акцентирует: к фамилии КАЖДОГО погибшего непременно следует добавлять уточнение «мирный гражданин». Также разъяснено, в каком духе следует формулировать тексты: сосредоточиться на «израильской оккупации» и подчеркнуть, что Газа всего лишь отвечает на «агрессию».

Чтобы страница пользователя социальной сети не дала повода к «разжиганию насилия» со стороны «израильских оккупантов», МВД настоятельно рекомендует не фотографировать с близкого расстояния мужчин в масках с тяжелым оружием и уж подавно не постить в социальных сетях эти снимки.

В заключение МВД рекомендует технологически продвинутым жителям Газы публиковать в социальных сетях только свежие снимки, не подменяя их архивными. Пропагандистов ХАМАСа, напомню, неоднократно ловили за руку за подлоги и фальсификации, в частности — использование архивных снимков в качестве иллюстрации к актуальным событиям. Самым курьезным можно считать случай, когда фотографию сирийского беженца с раненым ребенком на руках выдали за… пострадавшего от «израильской агрессии» жителя Газы.

Напоследок — статистика: 11 июля (по состоянию на 20 часов 40 минут) арабские террористы выпустили из сектора Газа по городам и поселкам Израиля порядка 130 ракет. Значительная часть из них запускается из жилых домов, школ, больниц и мечетей, расположенных в густонаселенной местности.

Вечером в одном из районов, прилегающих к границе с сектором Газа, двое израильских солдат были ранены осколками противотанковой ракеты, выпущенной боевиками по джипу, в котором они патрулировали местность.

Только что (на часах 20.50) две ракеты были перехвачены и сбиты над моим населенным пунктом, расположенным в одном из предместий Тель-Авива.

Обстрелы продолжаются. Если во время Второй ливанской войны и в дни антитеррористической операции «Облачный столп» для подготовки репортажей мне приходилось ездить в северные и южные районы страны, ставшие мишенью ракетных обстрелов, то на сей раз боевики ХАМАСа значительно облегчили мою задачу, обеспечив жителям «государства Тель-Авив» террор с доставкой на дом.

Евгения Кравчик




ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ


Светлана Алексиевич

ИСТОРИИ О ЖЕСТОКОСТИ ПЛАМЕНИ И СПАСЕНИИ ВЫСЬЮ

(Из книги «Время секонд хэнд »)


Мужская история. Исповедь партизана-еврея

— Всю жизнь руки по швам! Не смел пикнуть. Теперь расскажу…

В детстве… как себя помню… я боялся потерять папу… Пап забирали ночью, и они исчезали в никуда. Так пропал мамин родной брат Феликс… Музыкант. Его взяли за глупость… за ерунду… В магазине он громко сказал жене: «Вот уже двадцать лет советской власти, а приличных штанов в продаже нет». Сейчас пишут, что все были против… А я скажу, что народ поддерживал посадки. Взять нашу маму… У нее сидел брат, а она говорила: «С нашим Феликсом произошла ошибка. Должны разобраться. Но сажать надо, вон сколько безобразий творится вокруг». Народ поддерживал… Война! После войны я боялся вспоминать войну… Свою войну… Хотел в партию вступить — не приняли: «Какой ты коммунист, если ты был в гетто?». Молчал… молчал…

Была в нашем партизанском отряде Розочка, красивая еврейская девочка, книжки с собой возила. Шестнадцать лет. Командиры спали с ней по очереди… «У нее там еще детские волосики… Ха-ха…» Розочка забеременела… Отвели подальше в лес и пристрелили, как собачку. Дети рождались, понятное дело, полный лес здоровых мужиков. Практика была такая: ребенок родится — его сразу отдают в деревню. На хутор. А кто возьмет еврейское дитя? Евреи рожать не имели права. Я вернулся с задания: «Где Розочка?» — «А тебе что? Этой нет — другую найдут». Сотни евреев, убежавших из гетто, бродили по лесам. Крестьяне их ловили, выдавали немцам за пуд муки, за килограмм сахара. Напишите… я долго молчал… Еврей всю жизнь чего-то боится. Куда бы камень ни упал, но еврея заденет.

Уйти из горящего Минска мы не успели из-за бабушки… Бабушка видела немцев в 18-м году и всех убеждала, что немцы — культурная нация и мирных людей они не тронут. У них в доме квартировал немецкий офицер, каждый вечер он играл на пианино. Мама начала сомневаться: уходить — не уходить? Из-за этого пианино, конечно… Так мы потеряли много времени. Немецкие мотоциклисты въехали в город. Какие-то люди в вышитых сорочках встречали их с хлебом-солью. С радостью. Нашлось много людей, которые думали: вот пришли немцы, и начнется нормальная жизнь. Многие ненавидели Сталина и перестали это скрывать. В первые дни войны было столько нового и непонятного…

Слово «жид» я услышал в первые дни войны… Наши соседи начали стучать нам в дверь и кричать: «Все, жиды, конец вам! За Христа ответите!». Я был советский мальчик. Окончил пять классов, мне двенадцать лет. Я не мог понять, что они говорят. Почему они так говорят? Я и сейчас этого не понимаю… У нас семья была смешанная: папа — еврей, мама — русская. Мы праздновали Пасху, но особенным образом: мама говорила, что сегодня день рождения хорошего человека. Пекла пирог. А на Пейсах (когда Господь помиловал евреев) отец приносил от бабушки мацу. Но время было такое, что это никак не афишировалось… надо было молчать…

Мама пришила нам всем желтые звезды… Несколько дней никто не мог выйти из дома. Было стыдно… Я уже старый, но я помню это чувство… Как было стыдно… Всюду в городе валялись листовки: «Ликвидируйте комиссаров и жидов», «Спасите Россию от власти жидобольшевиков». Одну листовку подсунули нам под дверь… Скоро… да… Поползли слухи: американские евреи собирают золото, чтобы выкупить всех евреев и перевезти в Америку. Немцы любят порядок и не любят евреев, поэтому евреям придется пережить войну в гетто… Люди искали смысл в том, что происходит… какую-то нить… Даже ад человек хочет понять. Помню… Я хорошо помню, как мы переселялись в гетто. Тысячи евреев шли по городу… с детьми, с подушками… Я взял с собой, это смешно, свою коллекцию бабочек. Это смешно сейчас… Минчане высыпали на тротуары: одни смотрели на нас с любопытством, другие со злорадством, но некоторые стояли заплаканные. Я мало оглядывался по сторонам, я боялся увидеть кого-нибудь из знакомых мальчиков. Было стыдно… постоянное чувство стыда помню…

Мама сняла с руки обручальное кольцо, завернула в носовой платок и сказала, куда идти. Я пролез ночью под проволокой… В условленном месте меня ждала женщина, я отдал ей кольцо, а она насыпала мне муки. Утром мы увидели, что вместо муки я принес мел. Побелку. Так ушло мамино кольцо. Других дорогих вещей у нас не было… Стали пухнуть от голода… Возле гетто дежурили крестьяне с большими мешками. День и ночь. Ждали очередного погрома. Когда евреев увозили на расстрел, их впускали грабить покинутые дома. Полицаи искали дорогие вещи, а крестьяне складывали в мешки все, что находили. «Вам уже ничего не надо будет», — говорили они нам.

Однажды гетто притихло, как перед погромом. Хотя не раздалось ни одного выстрела. В тот день не стреляли… Машины… много машин… Из машин выгружались дети в хороших костюмчиках и ботиночках, женщины в белых передниках, мужчины с дорогими чемоданами. Шикарные были чемоданы! Все говорили по-немецки. Конвоиры и охранники растерялись, особенно полицаи, они не кричали, никого не били дубинками, не спускали с поводков рычащих собак. Спектакль… театр… Это было похоже на спектакль… В этот же день мы узнали, что это привезли евреев из Европы. Их стали звать «гамбургские» евреи, потому что большинство из них прибыло из Гамбурга. Они были дисциплинированные, послушные. Не хитрили, не обманывали охрану, не прятались в тайниках… они были обречены… На нас они смотрели свысока. Мы бедные, плохо одетые. Мы другие… не говорили по-немецки…

Всех их расстреляли. Десятки тысяч «гамбургских» евреев…

Этот день… все как в тумане… Как нас выгнали из дома? Как везли? Помню большое поле возле леса… Выбрали сильных мужчин и приказали им рыть две ямы. Глубокие. А мы стояли и ждали. Первыми маленьких детей побросали в одну яму… и стали закапывать… Родители не плакали и не просили. Была тишина. Почему, спросите? Я думал… Если на человека напал волк, человек же не будет его просить, умолять оставить ему жизнь. Или дикий кабан напал… Немцы заглядывали в яму и смеялись, бросали туда конфеты. Полицаи пьяные в стельку… у них полные карманы часов… Закопали детей… И приказали всем прыгать в другую яму. Стоим мама, папа, я и сестренка. Подошла наша очередь… Немец, который командовал, он понял, что мама русская, и показал рукой: «А ты иди». Папа кричит маме: «Беги!». А мама цеплялась за папу, за меня: «Я с вами». Мы все ее отталкивали… просили уйти… Мама первая прыгнула в яму…

Это все, что я помню… Пришел в сознание от того, что кто-то сильно ударил меня по ноге чем-то острым. От боли я вскрикнул. Услышал шепот: «А тут один живой». Мужики с лопатами рылись в яме и снимали с убитых сапоги, ботинки… все, что можно было снять… Помогли мне вылезти на верх. Я сел на край ямы и ждал… ждал… Шел дождь. Земля была теплая-теплая. Мне отрезали кусок хлеба: «Беги, жиденок. Может, спасешься».

Деревня была пустая… Ни одного человека, а дома целые. Хотелось есть, но попросить было не у кого. Так и ходил один. На дороге то резиновый бот валяется, то галоши… косынка… За церковью увидел обгоревших людей. Черные трупы. Пахло бензином и жареным… Убежал назад в лес. Питался грибами и ягодами. Один раз встретил старика, который заготавливал дрова. Старик дал мне два яйца. «В деревню, — предупредил, — не заходи. Мужики скрутят и сдадут в комендатуру. Недавно двух жидовочек так поймали».

Однажды заснул и проснулся от выстрела над головой. Вскочил: «Немцы?». На конях сидели молодые хлопцы. Партизаны! Они посмеялись и стали спорить между собой: «А жиденыш нам зачем? Давай…» — «Пускай командир решает». Привели меня в отряд, посадили в отдельную землянку. Поставили часового… Вызвали на допрос: «Как ты оказался в расположении отряда? Кто послал?» — «Никто меня не посылал. Я из расстрельной ямы вылез». — «А может, ты шпион?» Дали два раза по морде и кинули назад в землянку. К вечеру впихнули ко мне еще двоих молодых мужчин, тоже евреев, были они в хороших кожаных куртках. От них я узнал, что евреев в отряд без оружия не берут. Если нет оружия, то надо принести золото. Золотую вещь. У них были с собой золотые часы и портсигар — даже показали мне, — они требовали встречи с командиром. Скоро их увели. Больше я их никогда не встречал… А золотой портсигар увидел потом у нашего командира… и кожаную куртку… Меня спас папин знакомый, дядя Яша. Он был сапожник, а сапожники ценились в отряде, как врачи. Я стал ему помогать…

Первый совет дяди Яши: «Поменяй фамилию». Моя фамилия Фридман… Я стал Ломейко… Второй совет: «Молчи. А то получишь пулю в спину. За еврея никто отвечать не будет». Так оно и было… Война — это болото, легко влезть и трудно вылезти. Другая еврейская поговорка: когда дует сильный ветер, выше всего поднимается мусор. Нацистская пропаганда заразила всех, партизаны были антисемитски настроены. Нас, евреев, было в отряде одиннадцать человек… потом пять… Специально при нас заводились разговоры: «Ну какие вы вояки? Вас, как овец, ведут на убой…», «Жиды трусливые…». Я молчал. Был у меня боевой друг, отчаянный парень… Давид Гринберг… он им отвечал. Спорил. Его убили выстрелом в спину. Я знаю, кто убил. Сегодня он герой — ходит с орденами. Геройствует! Двоих евреев убили якобы за сон на посту… Еще одного за новенький парабеллум… позавидовали… Куда бежать? В гетто? Я хотел защищать Родину… отомстить за родных… А Родина? У партизанских командиров были секретные инструкции из Москвы: евреям не доверять, в отряд не брать, уничтожать. Нас считали предателями. Теперь мы об этом узнали благодаря перестройке.

Человека жалко… А как лошади умирают? Лошадь не прячется, как другие животные: собака там, кошка, корова и та убегает, лошадь стоит и ждет, когда ее убьют. Тяжелая картина… В кино кавалеристы несутся с гиком и с шашкой над головой. Бред! Фантазия! В нашем отряде одно время были кавалеристы, их быстро расформировали. Лошади не могут идти по сугробам, тем более скакать, они застревают в сугробах, а у немцев мотоциклы — двухколесные, трехколесные, зимой они ставили их на лыжи. Ездили и с хохотом расстреливали и наших лошадей, и всадников. Красивых лошадей могли пожалеть, видно, среди них было немало деревенских парней…

Приказ: сжечь хату полицая… Вместе с семьей… Семья большая: жена, трое детей, дед, баба. Ночью окружили их… забили дверь гвоздями… Облили керосином и подожгли. Кричали они там, голосили. Мальчишка лезет через окно… Один партизан хотел его пристрелить, а другой не дал. Закинули назад в костер. Мне четырнадцать лет… Я ничего не понимаю… Все, что я смог — запомнил это. И вот рассказал… Не люблю слова «герой»… героев на войне нет… Если человек взял в руки оружие, он уже не будет хорошим. У него не получится.

Помню блокаду… Немцы решили очистить свои тылы и дивизии СС бросили против партизан. Навешали фонарей на парашютах и бомбили нас день и ночь. После бомбежки — минометный обстрел. Отряд уходил небольшими группами, раненых увозили с собой, но закрывали им рот, а лошадям надевали специальные намордники. Бросали все, бросали домашний скот, а он бежал за людьми. Коровы, овечки… Приходилось расстреливать… Немцы подошли близко, так близко, что уже слышны были их голоса: «о мутер, о мутер»… запах сигарет… У каждого из нас хранился последний патрон… Но умереть никогда не опоздаешь. Ночью мы… трое нас осталось из группы прикрытия… вспороли брюхо убитым лошадям, выкинули все оттуда, и сами туда залезли. Просидели так двое суток, слышали, как немцы ходили туда-сюда. Постреливали. Наконец наступила полная тишина. Тогда мы вылезли: все в крови, в кишках… в говне… Полоумные. Ночь… луна светит…

Птицы, я вам скажу, нам тоже помогали… Сорока услышит чужого человека — обязательно закричит. Подаст сигнал. К нам они привыкли, а немцы пахли по-другому: у них одеколон, душистое мыло, сигареты, шинели из отличного солдатского сукна… и хорошо смазанные сапоги… У нас самодельный табак, обмотки, лапти из воловьей шкуры, прикрученные к ногам ремешками. У них шерстяное нательное белье… Мертвых мы раздевали до трусов! Собаки грызли их лица, руки. Даже животных втянули в войну…

Много лет прошло… полвека… А ее не забыл… эту женщину… У нее было двое детей. Маленьких. Она спрятала в погребе раненого партизана. Кто-то донес… Семью повесили посредине деревни. Детей первыми… Как она кричала! Так люди не кричат… так звери кричат… Должен ли человек идти на такие жертвы? Я не знаю. (Молчит.) Пишут сейчас о войне те, кто там не был. Я не читаю… Вы не обижайтесь, но я не читаю…

Минск освободили… Для меня война кончилась, в армию по возрасту не взяли. Пятнадцать лет. Где жить? В нашей квартире поселились чужие люди. Гнали меня: «Жид пархатый…». Ничего не хотели отдавать: ни квартиры, ни вещей. Привыкли к мысли, что евреи не вернутся никогда…


Из разных разговоров. После войны

(Нестройный хор.)

«Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь.

Про улыбку твою и глаза…»


— После войны люди уже не те были. Я сам вернулся домой остервенелый.

— Сталин не любил наше поколение. Ненавидел. За то, что свободу почувствовали. Война — это была свобода для нас! Мы побывали в Европе, увидели, как там люди живут. Я шел на работу мимо памятника Сталину, и меня холодный пот пробивал: а вдруг он знает, о чем я думаю?

— «Назад! В стойло!» — сказали нам. И мы пошли.

— Дерьмократы! Разрушили все… валяемся в говне…

— Все забыла… и любовь забыла… А войну помню…

— Два года в партизанах. В лесу. После войны лет семь… восемь… вообще не могла на мужчин смотреть. Насмотрелась! Была такая апатия. Поехали с сестрой в санаторий… За ней ухаживают, она танцует, а я хотела покоя. Поздно замуж вышла. Муж был младше меня на пять лет. Как девочка был.

— Ушла на фронт, потому что верила всему, что писала газета «Правда». Стреляла. Страстное было желание — убивать! Убивать! Раньше хотела все забыть, но не могла, а теперь оно само забывается. Одно помню, что смерть на войне по-другому пахнет… запах убийства особенный… Когда не много, а один человек лежит, начинаешь думать: кто он? Откуда? Его же кто-то ждет…

— Под Варшавой… Старая полька принесла мне мужнину одежду: «Сними с себя все. Я постираю. Почему вы такие грязные и худые? Как вы победили?». Как мы победили?!

— Ты давай… без лирики…

— Победили — да. Но наша великая победа не сделала нашу страну великой.

— Я умру коммунистом… Перестройка — это операция ЦРУ по уничтожению СССР.

— Что осталось в памяти? Самое обидное было то, что немцы нас презирали. Как мы жили… наш быт… Гитлер называл славян кроликами…

— Немцы приехали в нашу деревню. Весна. На следующий день они стали делать клумбу и строить туалет. Старики до сих пор вспоминают, как немцы цветы садили…

— В Германии… Мы заходили в дома: в шкафах много добротной одежды, белье, безделушки. Горы посуды. А до вой­ны нам говорили, что они страдают при капитализме. Смотрели и молчали. Попробуй похвалить немецкую зажигалку или велосипед. Загремишь по пятьдесят восьмой статье за «антисоветскую пропаганду». В один момент… Разрешили отправлять посылки домой: генералу — пятнадцать килограммов, офицеру — десять, солдату — пять. Почту завалили. Мать пишет: «Посылок не надо. Из-за твоих посылок нас убьют». Я им зажигалки послал, часы, шелковый отрез… Шоколадные большие конфеты… они подумали, что это мыло…

— Не трахнутых немок от десяти до восьмидесяти не было! Так что родившиеся там в сорок шестом — это «русский народ».

— Война все спишет… она и списала…

— Вот она — победа! Победа! Всю войну люди фантазировали, как хорошо они будут жить после войны. Два-три дня попраздновали. А потом захотелось что-то есть, надо что-то надеть. Жить захотелось. А ничего нет. Все ходили в немецкой форме. И взрослые, и дети. Шили-перешивали. Хлеб давали по карточкам, очереди километровые. Озлобление повисло в воздухе. Человека могли убить просто так.

— Помню… весь день грохот… Инвалиды ездили на самодельных платформах на шарикоподшипниках. А мостовые — булыжные. Жили они в подвалах и полуподвалах. Пили, валялись в канавах. Попрошайничали. Ордена меняли на водку. Подъедут к очереди и просят: «Дайте купить хлебушек». В очереди одни усталые женщины: «Ты — живой. А мой в могиле лежит». Гнали их. Стали немного лучше жить, вообще запрезирали инвалидов. Никто не хотел войну вспоминать. Уже все были заняты жизнью, а не войной. В один день их убрали из города. Милиционеры вылавливали их и забрасывали в машины, как поросят. Мат… визг… писк…

— А у нас в городе был Дом инвалидов. Молодежь без рук, без ног. Все с орденами. Их разрешили разобрать по домам… официальное было разрешение… Бабы соскучились по мужской ласке и кинулись их забирать: кто на тачке везет, кто в детской коляске. Хотелось, чтобы в доме мужиком запахло, чтобы повесить мужскую рубаху на веревке во дворе. Скоро повезли их назад… Это же не игрушка… и не кино. Попробуй этот кусок мужчины полюбить. Он злой, обиженный, он знает, что его предали.

— Этот день Победы…


МИР. ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ


Шимон Бриман

ПО ОБЕ СТОРОНЫ БАРРИКАД

Не знали братья Семен и Исаак Бриманы, прошедшие Вторую мировую, что их внуки Шимон Бриман и Саймон Ципис, живя в Израиле, разойдутся по разные стороны баррикад из-за Украины и России. Шимон, то есть я, — журналист, переживает за Украину, а Саймон — исследователь кибертеррора — организовывает в Тель-Авиве пикеты с георгиевскими лентами.

Откуда корни этого раскола? Возможно, еще со времен школы в Харькове, где украинский язык мне преподавала замечательная Раиса Федосеевна Андрющенко. Тогда половина украинцев в классе отказались учить родной язык, и преподаватель готовила юного Бримана к городской олимпиаде по украинской литературе.

Саймон же вырос в Севастополе — «городе русских моряков», со всеми советско-патриотическими последствиями. Мой кузен стеснялся самого слова «Украина» как символа второсортности. Поэтому аннексия Крыма Россией была воспринята им на «ура». Зато я теперь поправляю израильтян: нет, я не «ми-Русия», не из России, я — «ми-Украйна».

Помню, в 2007 году визит президента Ющенко в Израиль нашел отражение лишь на последней странице «Маарив» в виде новости об аресте стюарда президентского самолета за незаконный ввоз в Израиль дорогих щенков. Сейчас же в фокусе израильской прессы — энергетика Майдана, российский «гоп-стоп» Крыма и боевые действия в Донбассе.

Украина стала понятнее и ближе израильтянам. И большинство из них симпатизируют ей — ведь мы так же рвались к свободе и независимости, и против нас были сильные соседи-агрессоры.

Ирония в том, что аннексия Крыма помогла Израилю с важным аргументом. Когда США, ЕС и Россия пытаются склонить нас к уступкам арабам, мы указываем на Украину и говорим: «Ваши гарантии и договоры не стоят и бумаги, на которой они написаны. Сегодня в мире можно полагаться лишь на себя».

21 февраля, когда падение режима Януковича было далеко не очевидно, посол Украины в Израиле Геннадий Надоленко уже ездил по нашим больницам, договариваясь о приеме раненых с Майдана. Уже 7 марта раввин Моше Реувен Асман в аэропорту Борисполь заходил во все неотложки и благословлял каждого раненого. Я видел эту сюрреалистичную картину: на взлетной полосе немецкие санитары вносят в самолет носилки с украинскими парнями под благословение раввина. Через три часа в Израиле самолет встречали 30 волонтеров «израильской сотни».

«Укро-израильтяне», или «жидобандеровцы», как они в шутку себя называют, объединились на Facebook в группы Israel Supports Ukraine (2500 участников) и Israel Help Maidan Wounded (800 участников). Для сравнения: в сообществе моего кузена Саймона «Израиль за Украину без бандеровцев» — всего 300 человек.

Основатель группы Israel Supports Ukraine — Виктор Верцнер, уроженец Херсона, фотограф и подполковник-резервист боевых частей ЦАХАЛа. Его высокая фигура с украинским флагом была хорошо видна 25 апреля среди протестующих у посольства России в Тель-Авиве, скандирующих неивритские речовки с припевом «Ла-ла-ла-ла».

Все эти люди, волонтеры и активисты, абсолютно реальны. Чего не скажешь о мифическом «израильском батальоне Алия», о прибытии которого к сепаратистам в Донецк трубило российское ТВ. Подразделение было расформировано еще в 2006 году, но разве это волнует московских бойцов телепропаганды?

Кнессет и МИД Израиля пытаются лавировать, соблюдая нейтралитет, мол, нам одинаково важны добрые отношения и с Россией, и с Украиной. Но когда в начале мая боевой корабль ВМФ России планировал зайти в Хайфу, власти Израиля отказали ему в стоянке, опасаясь, что после заправки у нас российский корабль может атаковать Украину, и тогда Израиль обвинят в соучастии.

Так или иначе, конфликт Украины и России расколол израильтян — выходцев из СССР. Рвутся давние знакомства, тысячи людей обсуждают Киев и Луганск активнее, чем Иерусалим и Нетанию: события в Украине задевают какие-то глубинные струны в душах израильтян. А с Саймоном я, пожалуй, выпью пива на средиземноморской набережной. Все-таки мы хоть и троюродные, но братья-израильтяне.


ИМЕНА. ЛИЦА. СОБЫТИЯ

ДЕВОЧКА, СЛУЖИВШАЯ ОБРАЗЦОМ «АРИЙСКОГО» РЕБЕНКА В ГЕРМАНИИ, ОКАЗАЛАСЬ ЕВРЕЙКОЙ

Американский профессор Хесси Тафт, фотография которой в шестимесячном возрасте использовалась нацистами для пропаганды как образ идеального арийского ребенка, оказалась еврейкой. 80-летняя женщина подарила мемориалу Холокоста «Яд-Вашем» в Израиле экземпляры журнала «Солнце в доме», выпускавшегося в нацистской Германии, с ее младенческой фотографией на обложке.

«Сегодня я могу лишь смеяться над этим. Но если бы 80 лет назад нацисты узнали, кто я такая, сейчас меня, возможно, не было бы в живых, — сказала Тафт в интервью газете Bild.

Родители Тафт, Яков и Полина Левинсон, оба талантливые певцы, эмигрировали в Германию из Латвии в 1928 году, чтобы сделать карьеру в классической музыке, и поселились в Берлине. После прихода нацистов к власти отец Хесси потерял работу в опере, потому что был евреем, и ему пришлось стать коммивояжером, ходящим со своим товаром по домам.

В 1935 году, когда девочке было всего полгода, а в Германии вовсю шли антиеврейские погромы, Полина Левинсон отвела дочь к известному берлинскому фотографу Гансу Баллину, который и сделал тот самый снимок. Через несколько месяцев Левинсон пришла в ужас, обнаружив фотографию Хесси на обложке нацистского журнала.

Потрясенная женщина старалась не появляться на улице с ребенком, боясь, что прохожие узнают девочку и поймут, что «идеальный арийский ребенок» на самом деле родился в еврейской семье.

«Мама пошла к фотографу, чтобы спросить, зачем он послал фото на конкурс без ее согласия, — вспоминает Хесси Тафт. — Тот ответил, что сделал это специально: зная, что мы евреи, он решил доказать, что нацистская расовая теория не стоит и выеденного яйца, поскольку сами вожди Третьего рейха не смогут отличить еврейского ребенка от арийского».

Шутка фотографа удалась — фотографию выбрал для журнала сам Йозеф Геббельс, министр пропаганды нацистской Германии.

Фотография имела такой успех, что попала не только на обложку журнала, но и на открытки, которые разошлись по всему Третьему рейху. Нацисты так и не установили личность девочки, но в 1938 году арестовали ее отца. С помощью друга, члена НСДАП, ему удалось освободиться. Семья покинула Германию и переехала сначала в Латвию, затем во Францию, оттуда, после захвата страны нацистами, на Кубу, а в 1949 году перебралась в США, пишет The Daily Telegraph.

Сейчас Хесси Тафт 80 лет. Она — профессор химии в Нью-Йорке. «Теперь я чувствую себя отомщенной», — заявила Тафт, передавая нацистский журнал со своей фотографией в «Яд-Вашем».


ПАМЯТИ ВАЛЕРИИ НОВОДВОРСКОЙ

Умерла Валерия Новодворская.

Она была человеком-эпохой.

К ней относились, мягко говоря, по-разному. Мне приходилось общаться с людьми, относящимися к ней как к пророку. Мне приходилось видеть и слышать тех, кто считал ее чуть ли не личным своим врагом. Кто-то считал ее юродивой. Кому-то казалась она смешной. Но вот скучной и монотонной ее не считал никто.

Многим казалось, что она состояла из одних лишь углов, за которые постоянно зацеплялись и об которые болезненно стукались те, кто проходил мимо.

Она казалась очень неудобным человеком, каковыми бывают или очень масштабные люди, или дети. А в ней и правда была совсем детская душа с ее верой в конечную справедливость, в то, что добро в результате непременно побеждает зло.

Ярость и миролюбие, не всегда уютная прямота и дружественность — все это вместе, и все это она.

Уход таких людей чреват появлением в общественной атмосфере огромной озоновой дыры. Трудно и долго эту дыру придется заштопывать. Но придется, деваться некуда.

А ее беспокойная, непоседливая, страстная душа пусть теперь успокоится.

Светлая память.

Лев Рубинштейн



Ксения Собчак

ИЗРАИЛЬСКИЕ УРОКИ ПАТРИОТИЗМА

В нацистской Германии много рассуждали о величии человеческого духа, силе воле и роли сверхчеловека в истории. На мой взгляд, все эти принципы по-настоящему (и, слава Богу, совсем по-другому) были реализованы именно в Израиле. Израиль, на мой взгляд, — гимн силе человеческого духа.

Задумайтесь: страна в кольце врагов умудряется не просто существовать, но строить государство с продвинутой экономикой, развивать туризм, и главное, ее граждане по-настоящему любят свою страну. Вот последнему и предлагаю поучиться.

Откосить от армии в России — дело настолько обыденное, что фактом откоса даже очернить человека невозможно. По сути, единственная «провалившаяся», с точки зрения пиара, кампания против Алексея Навального — это факты, что он косил от армии, которые откопали «доброжелатели». Даже на трагикомическую историю о воровстве леса, а теперь еще и картин, «ядерный электорат» реагировал гораздо живее.

В Израиле косить от армии — позор. Поэтому даже люди, имеющие настоящие проблемы со здоровьем, готовы делать все что угодно, лишь бы попасть в армию. И это — армия, по сути, вечно воюю­щей страны!

Может быть, дело в том правиле, которое сразу рассказывают новобранцам израильской армии? Правило такое: если солдат попал в плен, он обязан сделать все, чтобы спасти себя и свою жизнь: сдать информацию по местонахождению войск, расположению орудий — все, что ему известно. Войска же обязаны сразу поменять план, передислоцироваться и предпринять все действия, связанные с изменением плана ведения войны. Согласитесь, сильно отличается от того, чему учат наших солдат. Понимание ценности каждой жизни, неотвратимость наказания для преступников (работа Моссада после теракта на мюнхенской Олимпиаде это всем доказала) — очень важный фундамент настоящего патриотизма.

В израильской армии я не была, зато попала в Тель-Авив ровно в день проведения огромного стотысячного гей-парада, который проходил в шабат. Надо понимать, что Израиль хоть и парламентская республика, но на самом деле, по сути, религиозное государство. Тут очень силен раввинат: разрешение на строительство гостиниц дают только в том случае, если в ней соблюдают кашрут, нерелигиозные браки невозможны (израильтяне-атеисты летают на Кипр, чтобы зарегистрировать брак). И вот парадокс: в этой религиозной стране за несколько часов до шабата идет гей-парад. И никого, даже самых правоверных евреев, это не оскорбляет, хотя, в отличие от Библии, где о гомосексуализме говорится лишь косвенно, в Торе прямой запрет на подобные отношения.

Мое удивление, которое я высказала своему водителю-израильтянину, было встречено ответным удивлением. А в чем противоречие? Как геи могут оскорбить шабат? Одним — шабат, другим — парад, все нормально.

Может быть, именно поэтому в Израиле существует огромное гей-коммьюнити, и это легко уживается с запретом на нерелигиозные браки и — извините — невозможностью запить гамбургер милкшейком даже в пятизвездочном роскошном Ritz Carlton.

Толерантность — это еще одна важная часть настоящего патриотизма. Патриотизм невозможно воспитывать через ненависть к чужакам. Настоящая любовь к Родине плотно связана с любовью и терпимостью. Смешение этих двух важнейших ингредиентов — декларируемая ценность жизни каждого гражданина страны и толерантность — и рождает патриотизм. Патриотизм, не навязанный сверху, а рождающийся внутри человека.

И вот что еще поразительно. Это чувство важности твоей жизни для государства создается еще множеством маленьких, как будто незаметных действий. Подруга, с которой я встретилась на обед сразу после того, как она получила израильское гражданство («на всякий случай, а то в России, сама видишь, что творится»), с дрожью в голосе рассказывала, что, когда ты получаешь гражданство, школьники-скауты поют каждому новому гражданину гимн Израиля. А до приезда ты получаешь официальное письмо, в котором сообщается, что по закону любому репатрианту государство оплачивает перелет на ПМЖ из любой точки мира.

И эти маленькие детали стоят гораздо дороже всех духоподъемных речей на Первомай и День Победы. И я сижу, слушаю и чувствую горечь от того, что в моей родной стране всего этого нет. Чувствую себя так, как чувствует себя сын алкоголиков, когда дети в классе рассказывают о своих добрых и любящих родителях…

В один вечер мы поехали на оперный фестиваль, который проходит в старинной крепости Масада. Посреди пустыни всего на три дня израильтяне ставят целый городок с кафе, с чистыми, как слеза христианского младенца, туалетами, на песок ставят роскошные кожаные диваны у баров — в общем, строят оазис в пустыне. И вот ты заходишь в огромный амфитеатр, гаснет свет, выходит режиссер — и перед началом представления оркестр начинает играть гимн Израиля. И весь многотысячный зал встает и поет гимн своей страны. В этом нет ни грамма пошлости, официоза, желания кому-то что-то доказать. Просто люди любят свою страну, поют об этом и улыбаются мне, иностранке, которая снимает это все на айфон.

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР