2014
Декабрь
№12 (186)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

ВІТАННЯ ПРЕЗИДЕНТА ЄВРЕЯМ УКРАЇНИ ЗІ СВЯТОМ ХАНУКА

Шановні співвітчизники!

Щиро вітаю вас зі святом світла — Ханукою.

В Україні віддавна шанують багатовікові релігійні традиції.

Повага до культурних і релігійних надбань різних етносів, які стали невід’ємною частиною нашої історії, є запорукою міжнаціонального та міжконфесійного порозуміння і суспільної стабільності.

У ці радісні дні сердечно бажаю вам добра, миру й щастя.

Петро Порошенко


ХАНУКИЯ У НАЦИСТОВ ПОД НОСОМ

Каждый год Ханука наступает именно тогда, когда мы больше всего в ней нуждаемся. Огни меноры горят для людей, тоскующих по свету, в тот период года, когда дни коротки, а ночи длятся невыносимо долго. В 1938 году мир начал погружаться во тьму, какой не бывало еще в современной истории человечества. Если мы когда-либо и нуждались в свете, который стал бы для нас проводником, то именно в ту холодную декабрьскую ночь в Германии, накануне зажигания свечей в восьмой, последний, день Хануки.

Семья Гейер ехала в вагоне второго класса в поезде, следовавшем из Германии в Голландию, наблюдая за тем, как зимнее солнце скрывается за горизонтом. Перед тем как оказаться в этом вагоне, Гейеры пережили страшные испытания Хрустальной ночи. Они до сих пор не могли поверить, что сумели заполучить американскую визу, и теперь молились лишь о том, чтобы на их пути к свободе не возникло новых препятствий.

Всю дорогу Йегуда и Регина Гейер и их дети Арнольд и Рут пытались вести себя так, будто мир вокруг них ничуть не изменился, будто в нем по-прежнему можно заниматься привычными, обыденными делами: смотреть в окно, поедая бутерброды, читать газету, время от времени погружаться в дрему под размеренный стук колес. Однако, в отличие от других пассажиров поезда, по мере приближения к границе Гейеры все четче осознавали грозившую им опасность. Именно там немецкие пограничники и гестаповцы должны были в последний раз проверить их документы и билеты.

Но у Йегуды Гейера, отца семейства, был и другой повод для беспокойства. Йегуда был религиозным евреем, служил кантором, всю свою жизнь посвятил соблюдению законов Торы. Уже стемнело, уже огни ханукальных свечей должны были осветить своим теплом все вокруг, а он был вынужден молча сидеть в вагоне, где горела одна-единственная сиротливая лампочка, пронзавшая своим резким светом сереющее небо. Окруженный незнакомыми людьми, он боялся зажечь спичку и прочесть благословение, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Регина Гейер понимала, что занимало мысли ее мужа, и старалась убедить его в том, что всезнающий и всевидящий Б-г поймет, в каком положении он оказался, и непременно подарит ему еще много лет жизни, чтобы Йегуда мог отмечать Хануку как положено.

Гейер кивал в ответ, но доводы жены его не утешали. Во времена такой духовной тьмы свет меноры был важен как никогда, особенно в последний вечер Хануки, представляющий собой кульминацию праздника. В этот вечер зажигают все восемь свечей, прославляя чудо спасения евреев. Как мог он зажечь ханукию, когда всей его семье угрожала смертельная опасность? Но, с другой стороны, как мог он этого не сделать?

Йегуда вновь и вновь обдумывал эту дилемму, а поезд тем временем приближался к границе. Вдруг состав резко затормозил — наконец подъехали к станции. Десять минут, в течение которых пограничная полиция и гестаповцы готовились к проверке документов пассажиров, оказались самыми долгими в жизни Йегуды Гейера. Он чувствовал, как в страхе прижалась к нему жена, как замерли в тревожном ожидании дети. Один неверный ответ, один нервный жест мог раз и навсегда решить их судьбу. Что их ждало — свобода или заключение, новая жизнь или верная смерть?

Тогда-то все и случилось. В последнюю секунду на границе между Германией и Голландией произошло настоящее ханукальное чудо. Внезапно железнодорожная станция и стоявший у перрона поезд погрузились в кромешную тьму.

Не колеблясь ни секунды, Йегуда воспользовался моментом, потянулся к пальто, лежавшему на багажной полке, и достал из кармана небольшой сверток. Прежде чем другие пассажиры поняли, что происходит, он чиркнул спичкой, зажег одну свечу и быстро опалил нижний край у еще восьми свечей. Затем он выставил их в ряд у окна и, едва дыша, прошептал благословение. Жена и дети изумленно смотрели, как Йегуда бережно зажигал свечи одну за другой, а в конце водрузил в стороне от них девятую, шамаш. Впервые за долгое время его лицо излучало радость и умиротворение.

Увидев странный свет в окне одного из вагонов, нацисты бросились к составу. Грохот их сапог гулким эхом разорвал тишину. Все свои мысли Йегуда сосредоточил на чуде Хануки, но сердце его стучало так же громко и быстро, как каблуки бегущих по перрону немцев.

Когда они ворвались в вагон, Йегуда уже был готов к худшему, даже к смерти. Однако о смысле зажженных свечей нацисты не догадались: обрадовавшись свету в вагоне, они начали проверку документов, не дожидаясь, пока на станции решат проблему с электричеством. По окончании проверки один из офицеров лично поблагодарил Йегуду за то, что тот предусмотрительно захватил с собой в дорогу свечи.

Замерев и не отрывая глаз от окна, Гейеры сидели на своих местах. Когда свечи начали угасать, на станции внезапно зажегся свет. Все еще дрожа от волнения, Йегуда крепко обнял двенадцатилетнего сына. «Запомни этот момент, — со слезами на глазах произнес он. — Как и в дни Маккавеев, здесь случилось великое чудо».

Ита Хальберштам и Юдит Левенталь.

Пересказ со слов Арнольда Гейера (сына Йегуды) в беседе с Песи Диннерштейн.

Материал подготовила Шейндл Кроль


СОВІСТЬ УКРАЇНСЬКОЇ НАЦІЇ

Увечері 1 грудня не стало Євгена Сверстюка. Несподівано. Він ще кілька тижнів тому їздив за кордон, у вересні встиг побувати на Форумі видавців у Львові, приходив на інтерв’ю і на творчі зустрічі. Поет, філософ, публіцист, громадський діяч, редактор христіянської газети «Наша віра», президент Українського пен-клубу, лауреат Державної премії ім. Т. Шевченка 1995 року, кавалер ордену Свободи.

Пішла з життя людина, що уособлювала цілу епоху боротьби проти тоталітаризму, дисидент, який після семи років таборів і п’яти років заслання не зламався і не зневірився. Здавалося, що він буде завжди. Він і залишиться назавжди в нашій пам’яті.


ХАРЬКОВСКИЙ МУЗЕЙ ХОЛОКОСТА
БЛАГОДАРИТ ЗА ФИНАНСОВУЮ ПОДДЕРЖКУ


Благотворительный фонд «Дар»
(председатель правления Валентина Подгорная, Киев);

семью Литвак, США;

Американский распределительный комитет «Джойнт» в Харькове
(директор Мики Кацыф);

Галину Брагинскую и Александра Рахайлова, Германия


К 150-ЛЕТИЮ


Лариса Воловик

МОИСЕЙ БОРИСОВИЧ ФАБРИКАНТ

В этом году исполнилось 150 лет со дня рождения основоположника отечественной челюстно — лицевой хирургии профессора Моисея Борисовича Фабриканта.

Родился Моисей Фабрикант 17 ноября в 1864 году в с. Шумилово, что над Бугом, Ольгопольского уезда бывшей Каменец-Подольской губернии (ныне Бершадский район Винницкой области) в еврейской семье. Отец — мельничный монтер. Старая мельница, где служил отец, сохранилась до сих пор.

«Первоначальное образование — как писал в своей автобиографии сам М. Фабрикант — получил в 2-х классном Городском училище в гор. Балта. По окончании его поступил в 1877 году во 2-й класс Ананьевской классической гимназии и окончил её в 1884 году с золотой медалью. В том же году был принят на 1-й курс медицинского факультета Харьковского Университета. Окончил медицинский факультет с отличием в 1889 году». После окончания мед.факультета он получает «степень лекаря с отличием и звание уездного врача» и оставлен при Университете в качестве ординатора факультетской хирургической клиники, руководимой профессором В.Ф. Грубе. Будучи еще студентом, Фабрикант написал работу под руководством профессора А.Я. Данилевского, за которую был удостоен золотой медали.

Фото старой мельницы, любезно присланной нам
из села Шумилово

В 1890 году он отправляется на год в заграничную командировку, работает в клиниках у ведущих хирургов Европы — Теодора Бильрота в Вене, Эрнста Бергмана в Берлине, одновременно изучает ортопедию у Лоренца в Вене и у Вольфа в Берлине, а также «берет курсы вспомогательных дисциплин, как пишет сам, топографическая анатомия, отолярингология, урология». По возвращению из-за границы избран штатным ординатором университетской клиники, выслужил законный 6-летний срок и был оставлен еще на полгода по вольному.

В 1861 г. в Харькове была создана первая профессиональная медицинская организация — Общество врачей Харьковского губернского ведомства. В 1893 г. в отчете о деятельности этого общества за 32 года были представлены заслуги ряда врачей. Среди них за научно-практическую разработку методов хирургических вмешательств на лицевом черепе, которые были освещены в пяти высокопрофессиональных докладах, впервые было названо имя М. Б. Фабриканта. В этот период времени Моисей Борисович особое внимание уделял хирургическому лечению травматических повреждений лицевого нерва, результатам пластических операций на лице и др.

В 1896 г. М. Б. Фабриканту был присвоен чин старшего Титулярного Советника, (что давало право на потомственное дворянство), а в 1898 г. — старшего Коллежского Асессора (что в табеле о рангах соответствовало чину майора и обращению «Ваше Высокоблагородие»).

Каждый год летом (до 1900 г.) Моисей Борисович наезжает в Шумилово, где лечит односельчан и жителей окрестных сел. К этому времени он уже женат на Софье Исааковне Серебрянниковой, в 1898 году у них родилась дочь Евгения. О личной жизни Фабриканта нет никаких сведений. Удалось выяснить, что в Харьков Софья Исааковна приехала из Николаева. Их единственная дочь Евгения с детства была больна туберкулезом костей. Отец делал все, чтобы вылечить ее.

В 1900 году Фабрикант построил дом на Театральной площади (ныне — площадь Поэзии, 5). Центр города, рядом театр — Моисей Борисович всегда слыл тонким ценителем искусства. Заказ архитектору Здиславу Харманскому изначально предполагал, чтобы дом служил не только жилищем, но и хирургической лечебницей. Трехэтажное здание, построенное по классическим канонам по проекту З. Харманского, соответствовало современным инженерным требованиям начала ХХ века. В 1901 году на первых двух этажах в доме на Театральной, 5 открылись Хирургическая лечебница и Ортопедический институт доктора М.Б. Фабриканта. На третьем жил он с женой и дочерью.

«Медицинский указатель» за 1901 год дал о доме Фабриканта такую информацию:

Так на рубеже двух веков о Моисее Борисовиче Фабриканте заговорили в Харькове, когда он въехал в новый дом и открыл собственную клинику, где оперировал стационарных и амбулаторных больных. Не жалея средств, он оборудовал лечебницу по последнему слову медицинской техники.

Хирургическая лечебница доктора М. Б. Фабриканта, Театральная площадь, 5.
«Сегодня в бывшем доме-клинике Фабриканта размещается Харьковская научная медицинская библиотека.
Парадное крыльцо, небольшой холл, беломраморная лестница, ковка на перилах, оконные рамы, лепнина, подъемник — все сохранилось, — говорят сотрудники библиотеки. — На первом этаже доктор
принимал больных, на втором находился стационар, а третий этаж занимало семейство Фабрикантов»

Белая мраморная лестница в доме Фабриканта

С правой стороны дома через арку экипажи с больными с улицы заезжали во внутренний двор, что оберегало пациентов от любопытных глаз.

Ходило много версий, откуда у него появились деньги (частной практикой заработать их он просто не успел). На конференции в ХНМБ, посвященной 150-летию со дня рождения М.Б. Фабриканта, профессор Даценко озвучил историю, которую рассказывал его отец, друживший с Моисеем Борисовичем: когда М.Б. был на стажировке у известного московского профессора, к тому обратился с просьбой приехать коммерсант — лесопромышленник, у которого заболела дочь, и никто не мог определить, что с нею. Профессор ехать не мог и направил Фабриканта с письмом, в котором писал, что «посылает своего очень способного ассистента и надеется, что он будет полезен». Действительно, дочери стало легче, она выздоровела, и отец, на радостях, устраивает прием для своих друзей-лесопромышленников и дарит в благодарность Фабриканту лесные угодья. И за ужином один из гостей предлагает купить у Фабриканта эти угодья, на что тот сразу соглашается. Этот капитал и дал возможность Моисею Борисовичу построить дом, открыть лечебницу. Он ежегодно ездил заграницу, отвечая на вопросы анкеты пишет: «Во всех крупных клиниках Европы, за исключением Италии и Испании, побывал по несколько раз».

С 1897 по 1917 год был консультантом Общины Красного Креста в Харькове. В 1905 году за приют и лечение раненых, пострадавших на баррикадах подвергался репрессиям со стороны полиции.

До 1917 года М.Б. Фабрикант — старший Титулярный Советник, член Южно-Русского Автомобильного Клуба в Харькове, член «Общества Скорой медицинской помощи» и член Харьковского Коммерческого клуба.

В 1907 году защитил диссертацию на степень доктора медицины.

В этот период в Харькове открывается студенческая больница, где он по 1919 год заведует хирургическим отделением. Одновременно начинает преподавать в 1-й Харьковской зубоврачебной школе, основанной еще в 1890-е гг.

На Всероссийском съезде зубных врачей, проходящем в Харькове 28 декабря 1911 г. М.Фабрикант, видя ненормальность сложившегося в стоматологии положения, пытался доказать, что «лечащий зубы должен и обязан уметь лечить и всю полость рта. Нельзя искусственно отделить зубы от остальной полости рта и уже, безусловно, нельзя их отмежевать от челюстей». Приветствуя гостей съезда (от имени председателя педсовета зубоврачебной школы в Харькове) на торжественном открытии, он пожелал, «чтобы в близком будущем зубные врачи стали в своем здании полными хозяевами».

В конце 1911 г. далеко не все стоматологи воспринимали всерьез Фабриканта — он еще не был для них своим, его идеи казались утопическими в их среде: «да, у нас в школах хирургия практически совсем не существует» — признавали они. Но ортодонт И. Грюнберг из Берлина сразу поддержал эти идеи как прогрессивные: «Я рад, что здесь, в Харькове, встретил такое же отношение к этому вопросу». На съезде Моисея Борисовича не включили даже в число 259 членов (делегатов), а дали статус «гостя-докладчика». Он сделал доклад 29 декаб­ря, но, несмотря на то, что имел за плечами опыт настоящей челюстно-лицевой хирургии, его ограничили во времени.

В 1912 г. Фабрикант баллотировался в приват-доценты медицины, был признан по трудам достойным этого звания, но одним голосом был забаллотирован, как не владеющий даром речи. Это было, по крайней мере, смешно — человек, владевший пятью иностранными языками, с опытом преподавательской деятельности «не владел даром речи»!

Во время Русско-Японской (1904-1906 гг.) и Первой мировой (1914-1917 гг.) войн являлся консультантом военного ведомства, оперировал пострадавших в городских госпиталях и собственной лечебнице.

В советское время дом-клиника Фабриканта был национализирован, в распоряжении доктора оставили несколько комнат на третьем этаже. Национализировали и личный автомобиль ученого «Опель» (личная машина в то время была большая редкость). По этому поводу Моисей Борисович шутил: «Советская власть поставила меня на ноги, отобрав автомобиль».

С 1917 по 1921 год консультировал госпитали Наркомата Вооруженных сил СССР. Много лет читал лекции в 1-й зубоврачебной школе Кривопускова и систематический курс в Народном Кисловодском Университете на Медицинском Отделении Кисловодского Народного Университета, заведующим которого избран единогласно собранием лекторов. До 1921 года Фабрикант занимался частной хирургической практикой и стал известным в России и Европе врачом.

В 1921 году избирается профессором одонтологического факультета Харьковского медицинского института. В 1931 году был создан Харьковский стоматологический институт, куда М.Б. Фабрикант был переведен на должность профессора кафедры хирургической стоматологии.

В 1937 году был избран почетным членом Всемирной научной ассоциации стоматологов, в 1938 году — почетным членом Всемирной ассоциации по борьбе с костным туберкулезом. В составленном им списке печатных трудов имеется «Гелиотерапия при хирургическом туберкулезе» (без указания года). Еще в 1925 г. Фабрикант сделал доклад «Классификация и лечение туберкулеза костей и суставов», в отчете он упомянул горный курорт Лейзен, который в первый раз посетил в 1905 г. Тогда же обратился к проф. Т. Кохеру «за разрешением некоторых вопросов, возникших у меня в связи с применением гелиотерапии в Евпатории». Кохер направил М.Б. в Лейзен, где его бывший ассистент тоже начал применять гелиотерапию.

Нет никаких сведений о том, что интерес по теме возник у Фабриканта по личным мотивам — возможно, он возил больную дочь лечиться в Евпаторию и Швейцарию. Он никогда не говорил о своих личных переживаниях. Похоже, что он не смог ничем помочь дочери, и лет в 35-36 Евгения умерла. От горя жену Софью Исааковну парализовало. Они продолжали жить в доме на Театральной площади. Моисей Борисович работал, ухаживал за парализованной женой и семейное горе никогда не выносил на люди.

В 1939 году Фабриканту присвоено звание доктора медицинских наук.

Когда началась война, Моисей Борисович уезжать из Харькова не собирался. По воспоминаниям его родственника Дыскина, он считал, что если оккупация Харькова и произойдет, ему нечего опасаться. Он дружил со многими иностранными хирургами, в том числе, со знаменитым немецким хирургом Биром, и рассказывал, что у него есть письма Бира и, якобы, также «охранная грамота», так что беспокоиться не следует. Он рассчитывал на культурных немцев, которых он знавал до Первой мировой войны и на охранную грамоту профессора Бира. Глядя на него, не стали собираться в дорогу его младшие братья и племянницы Роза и Лиза со своими мужьями.

Фабриканту было 78 лет, жена уже не могла подниматься с постели, и он ухаживал за ней, как мог, не имея сил вывезти ее из Харькова. К концу сентября стало понятно, что от немцев ждать добра им не придется, и они покорились своей судьбе. Но утром 21 сентября к дому, в котором жил М.Б. Фабрикант, подъехал легковой автомобиль, из которого выскочил адъютант командующего фронтом маршала Тимошенко, сопровождаемый солдатами. Они вбежали в квартиру и распорядились, чтобы профессор с женой немедленно собрались и выехали с ними из города на Восток. Тяжело больная жена профессора не могла встать и идти, носилок не было и машина не была приспособлена для перевозки лежачей больной, поэтому больная категорически отказалась покинуть квартиру. Профессора насильно усадили в машину и тронулись в путь, под обстрелом, утопая в глубокой грязи на дорогах, не имея два дня ни пищи, ни питья. Машину приходилось толкать и тащить, в том числе, и старому профессору. Было холодно и сыро. Когда, наконец, доехали до Старобельска, где ждал правительственный состав, профессор слег с тяжелейшей пневмонией и весь трехнедельный путь в поезде на Восток пролежал на койке, где его навещали и Н.С. Хрущев, и другие члены правительства Украины, ехавшие в поезде. Он выжил и возглавил в городе Фрунзе (ныне Бишкек) хирургическую клинику Киргизского Государственного медицинского института, активно оперировал и спас жизнь, восстановил боеспособность многим раненым — солдатам и офицерам.

В 1943 году М.Б. Фабрикант был удостоен звания «Заслуженный деятель науки Киргизской ССР».

Свою жену Моисей Борисович больше не увидел — ее расстреляли фашисты. Он так и не смог узнать, как она погибла. Все ближайшие родственники профессора так же погибли в оккупированном Харькове.

В Харьковском областном государственном архиве в «желтых списках» удалось найти Софью Исааковну Фабрикант, 1874 года рождения, проживавшую (почему-то) по ул. Сумской, 2, кв. 2. Каким образом парализованная женщина оказалась по этому адресу, так и осталось тайной.

Из остальных родственников найдены пока только Земельс Розалия Львовна и Земельс Вениамин (Дыскин называет почему-то Бернард) Рафаилович, вероятно, супруги, оба проживали по ул. Дзержинского. Вообще-то в воспоминаниях Дыскина много неточностей, но, главное, что мы знаем о гибели этих людей.

Моисей Борисович вернулся после освобождения Харькова в свой дом на площади Поэзии, где продолжил медицинскую практику и консультации. По возвращении он, первый в городе, увековечил память жертв фашизма, установив в районе Сабуровой дачи памятник, который спустя некоторое время исчез.

Он ушел на пенсию в 87 лет и скончался в декабре 1951 года, в своей постели в Доме, который был когда-то его собственностью, в одиночестве, никого не тревожа, как и жил. Говорят, что еще трое суток он лежал один, пока сотрудники Госбанка, расположенного напротив, не обратили внимание на свет, сутками горевший в окне его комнаты, и не вызвали милицию.

Похоронен профессор Моисей Борисович Фабрикант в первой аллее 2-го городского кладбища города Харькова. Через несколько лет на могиле ученого был установлен памятник с надписью «Заслуженному деятелю науки профессору Моисею Борисовичу Фабриканту от благодарного ученика Н.И. Заславского». Памятник разрушается и харьковские стоматологи, краеведы, Областной комитет «Дробицкий Яр» решили установить новый памятник, чтобы помнили харьковчане о своем знаменитом земляке. Много сделал по восстановлению памяти о Моисее Борисовиче Фабриканте краевед Дмитрий Григорьев, который составил его полную биографию, и снял фильм к юбилею ученого. Он считает, что после смерти Моисея Борисовича об ученом забыли. Конечно, медики пользовались его трудами, но через несколько десятилетий в Харькове уже никто не мог сказать, где похоронен Фабрикант.

Работы Фабриканта не устарели и по сей день. Зав. кафедрой хирургической стоматологии, челюстно-лицевой хирургии и стоматологии Харьковской медицинской академии последипломного образования, профессор, доктор медицинских наук Ирина Лесовая отыскала в архивах медицинской библиотеки и издала лекции Фабриканта, которые он читал студентам, будучи зав. кафедрой в Харьковском стоматологическом институте.

Недавно нашла я воспоминания актрисы Клавдии Васильевны Пугачевой, которая знала Фабриканта. Вот отрывок из них:

«… Однажды Михоэлс прихворнул, стал волноваться и попросил меня привезти к нему приехавшего в ту пору в Москву харьковского профессора, знаменитость в области медицины, Моисея Борисовича Фабриканта, с которым я была знакома. Когда я привезла его из гостиницы часов в двенадцать ночи, у Михоэлса оказался Саша (художник Тышлер — Ред.). Увидев моего спутника — старика грандиозного роста с незаурядной внешностью — Тышлер сказал: «Есть же такие люди. Вот кого надо писать». Видно было, что у него буквально чесались руки, но Михоэлс очень нервничал, и начавшийся было деловой разговор прекратился. Доктор с Соломоном Михайловичем удалились за занавеску — у Михоэлса была всего одна комната. Мы с Сашей молча слушали напряжённую тишину, а затем раздался смачный шлепок и весёлый голос старого профессора: «Ну, вставай, мальчишка!» Оказалось, ничего страшного… Профессор тут же уехал. А Михоэлс на радостях устроил пир и спектакль. Он пел, играл, рассказывал, заражал нас своим весельем».

На этой веселой ноте я закончу свой неполный рассказ об удивительном и прекрасном человеке, ученом мирового уровня, с нелегкой судьбой, чья жизнь не ушла в небытие, и я очень надеюсь, что мы еще сможем заполнить «белые страницы» в истории его жизни.


МНЕНИЕ


Виталий Портников

ВСЕ МЫ — УКРАИНЦЫ

История эта произошла в сонном приморском городке, когда за случайным ужином я оказался за одним столом с прия­телями приятелей, малознакомыми мне людьми, казалось, все свое свободное время проводивших не на побережье, а у телевизора — конечно, российского, какого же еще, других телевизоров не бывает. Собеседники рассказывали мне об ужасах украинского фашизма, «Правом секторе», охотящемся за евреями, и о том, что Украина скоро рассыплется и вообще это Россия, а украинцев выдумали американцы, чтобы насолить Путину. Спорить не хотелось, хотелось закончить ужин поскорее. Я вяло заметил собеседникам, что сам живу в Киеве, с фашистами не сталкивался, «Правый сектор» за мной не охотился, хоть я и еврей, а знаменитого Яроша я видел один раз в жизни, хоть вроде бы занимаюсь не рукоделием, а политической журналистикой.

Глава семейства, пожилой обрюзгший человек, смотревший на угасавший закат уставшим взглядом человека, понимающего в этой жизни все, что разрешило понять начальство, тоже не был настроен на конфликт. Он потянулся ко мне с бокалом.

– Да ладно тебе заливать, хохол! Давай лучше выпьем!

Я остолбенел. Впервые почти за прожитых мною полвека меня восприняли как этнического украинца — и это при том, что я только что объяснил этому самодовольному, не желающему ничего знать в жизни, кроме количества украденных денег, человеку, что я — еврей. Еврей. Жид, не хохол. Собственно, жидом он бы меня вот так, за общим столом не назвал бы — да, здесь половина могла быть в антисемитах, но в приличном обществе как-то не очень принято, о евреях в привычных выражениях теперь у нас говорят только после того, как они покидают застолье. А вот хохлом — запросто. И никто даже бровью не повел.

Так я впервые ощутил, что на самом деле чувствует украинец, когда случайный — или неслучайный — знакомый походя оскорбляет его, потому что даже не способен понять, что с презрением относится и к человеку, и к целому народу. Это презрение, как яд, разлито по России — и им больны почти все, от Путина, который прилюдно, на Петербургском экономическом форуме называет «хохлом» своего дружбана Тимченко — и до моего приморского собеседника. И этот яд опаснее любого антисемитизма или по ненависти по отношению к кавказцам, или ксенофобии к гастарбайтерам из Центральной Азии — ненависти и ксенофобии, ставшей сутью существования русского народа в последние десятилетия. Потому что, когда русский называет еврея «жидом» или кавказца «черным», он знает, что он специально оскорбляет человека. А когда он называет «хохлом» украинца — для него это просто ласковое прозвище, это все равно, что назвать свою собаку Димоном. И в самом деле, не называть же пса Дмитрием Ивановичем, пес он для того и пес, чтобы иметь кличку.

Если украинец пропустит обидное прозвище мимо ушей — в картине мира стихийного русского шовиниста вообще ничего не изменится. Если сам назовет себя хохлом — вызовет всеобщее умиление и желание предложить спеть что-нибудь протяжное или станцевать гопак. А если возмутится — что ж, тогда его назовут «бендеровцем» и захотят стереть с лица земли.

Я возмутился — в конце концов, у меня не было выбора, я просто обязан был защитить честь народа, среди которого вырос и живу. Я, по возможности, спокойно объяснил собеседнику, что он оскорбил даже не меня, а миллионы людей. Что я не этнический украинец, но хорошо могу понять, что ощущают сами украинцы, когда сталкиваются с подобным свинством — потому что уничтожение моих соотечественников тоже начиналось с истошных криков «бей жидов — спасай Россию!». И оттого, что сейчас ради спасения России понадобилось уничтожить другой народ, мое настроение не улучшается.

Собеседник удивленно посмотрел на меня и спросил, что такого обидного и антисемитского я увидел в этом призыве. Разве я не знаю, что есть евреи, а есть жиды? Жиды — это которые…

Вечер переставал быть томным. Мой приятель, не видевший своих знакомых несколько лет, потрясенно смотрел то на меня, то на них — и я понимал, что мне предстоит выслушать лекцию о том, как разлагающе действует российская пропаганда на неокрепшие умы, и что достаточно нескольких лет просветления и просвещения и мы не узнаем Россию. Но я не хотел слушать лекций. На самом деле, я был счастлив.

Счастлив потому, что можно многократно повторять на митингах и в статьях «все мы украинцы» — и самому себе не верить. Потому что они — и вправду украинцы, а ты — жидовская морда. И даже если сами украинцы, прошедшие с евреями, армянами, азербайджанцами, крымскими татарами, русскими и другими своими согражданами пламень и боль Майдана, увидят, что политическая нация — это не кровь и почва, а общая любовь к родине и солидарность, для всех остальных ты все равно будешь не украинцем, что бы ты там не делал и не говорил. И эти все остальные обязательно отделят мухи от котлет, а «хохлов» от «жидов».

Человек, назвавший меня «хохлом», непроизвольно подтвердил то, о чем я мог только догадываться, — украинская политическая нация состоялась и это замечают и те, кто к ней принадлежит, и те, кто ее любит и сочувствует ей, и те, кто ее ненавидит. Украинец на постсоветском пространстве — это уже как синоним свободного человека, не желающего подставлять шею под барское ярмо. Гимн Украины — как «Марсельеза». Кровь и почва более не интересны — ни нам, ни им — тем, кто нас убивает…

Спустя несколько дней я уже был в Киеве. В маленьком банковском отделении служащая, пожилая интеллигентная женщина, рассказывала коллегам о разговоре с сестрой из Кемерово.

– И вот она мне говорит: вы там все фашисты, «бендеровцы», вы за Америку. Да вы ноги должны целовать Путину, что он не сбросил на вас атомную бомбу, раз вы по-русски говорить не хотите! А я ведь ее, дуру, позвонила с днем рождения поздравить! А она — атомную бомбу!

И переведя взгляд на меня, вдруг спросила:

– А нельзя отказаться от русской национальности? Я ведь русская… Так стыдно!

– А зачем вам отказываться? — удивился я. — Вы и есть настоящая русская просто потому, что вы — украинка. Потому, что вы свободны. Потому, что вы хотели поздравить свою сестру с праздником, а не сбросить на нее бомбу. Пусть ваша сестра отказывается. Какая она, к черту, русская?

Ведь для того, чтобы быть русским — как впрочем, украинцем, евреем или еще кем-нибудь, — нужно для начала быть человеком, а не зверем. Это и есть самая большая государственная тайна современной России.



Алина Фаркаш

СТРАХ И НЕНАВИСТЬ В МОСКВЕ

Говорят, что в России сейчас лучшее время для евреев. Никогда еще у нас не было столько свобод, поддержки государства, школ, синагог, культурных центров… Вот даже музей прекрасный построили. Никогда глава страны так часто не поздравлял с еврейскими праздниками. Но мне вдруг, несмотря на все эти внешние благолепости, стало неспокойно и просто-напросто страшно. Мне! Человеку, который три года назад писал страстную колонку о том, что никакого антисемитизма в России нет и давно уже не было! Который ни разу за всю свою жизнь с ним не столкнулся.

Мой сын — вдруг — стесняется упоминать о своей национальности при посторонних. Хотя он даже слова «антисемит» ни разу не слышал. Я в ЖЭКе — вдруг — странным образом понижаю голос и смущаюсь, когда говорю, что мы уезжаем навсегда в Израиль. И ненавижу себя за этот шепот: так делали мои бабушка с дедушкой, а я, смелая и тринадцатилетняя, смеялась над этим их страхом. И радостно вопила на весь автобус, наслаждаясь бабушкиным желанием провалиться куда-нибудь поглубже: «Ну зачем стесняться того, что мы евреи? Евреи! Евреи!!!»

А теперь — вдруг — и я тоже. Это что-то в воздухе. Незначительные мелочи, которые внезапно складываются в липкий атавистический страх, о существовании которого внутри себя я никогда не догадывалась. Какая-то случайная карикатура, комментарий в блоге, шутка по телевизору (у нас его нет, но ведь всегда же перепостят и процитируют). Фраза «Ну, не жидись!» от подруги, которая, честное слово, не имела в виду ничего такого. Просто это такое слово.

Удивительно, как быстро все вспоминается: лично я не знаю ни одного еврейского ребенка, которого родители сознательно не учили бы реагировать на антисемитские высказывания. Мне, например, рассказывали, как мою маму, голубоглазую блондинку, застенчивую круглую отличницу, которая в первом классе опускала глаза и говорила, что она «русская», во втором обозвали-таки «жидовкой». И тогда она взяла обидчицу за косички и била лбом о парту до тех пор, пока та не стала молить о прощении. А потом бабушка пошла в школу, и учительница ей сказала, что не понимает, почему «ваша девочка» так взбесилась, ведь одноклассница сказала ей правду… И стало понятно, что жаловаться и договариваться не было смысла. А вот хватать за косички и бить в ответ — был.

И внезапно оказывается, что, несмотря на весь мой космополитизм и общую расслабленность, я прекрасно помню эту историю. И другие, ей подобные. Я не могу указать на что-то конкретное и сказать: «Вот оно! Вот причина моего страха!» В конце концов, никто ведь всерьез не воспринял фразу про то, что «евреи сами виноваты в Холокосте», сказанную в эфире телеканала «Россия 24»? Но и это стало еще одной кнопкой, запустившей старинный, но пока отлично работающий механизм древней памяти. Понимаете ли, вся наша история научила нас чувствовать что-то подобное в воздухе. Мы бы без этого чувства не выжили.

Сейчас не бывает ни дня, когда бы я ни рассказывала людям в Москве о том, как уехать. Людям с прекрасными работами, карьерами, деньгами, домами. Прекрасно устроенным и благополучным. Людям совершенно иного склада и образа жизни, чем те, что бежали от голода, вой­ны или преследований двадцать, тридцать или семьдесят лет назад. Тем, о национальности которых я никогда не задумывалась. А задумавшись, ни за что бы не догадалась. Но страх и ненависть уже разлились в воздухе, они чувствуются каждой порой. И не действовать, не пытаться от этого скрыться или с этим бороться, невозможно.

Меня эта ненависть волновала давно. Какими бы крепкими стенами ты ни окружил свой маленький мир розовых пони и вечноцветущих фиалок, накопившаяся ненависть однажды прорвется. Сначала она была как в старом анекдоте, который любил рассказывать мой дедушка. Ну, вы, наверняка, знаете. Умирает старый армянин, со слезами на глазах просит детей беречь евреев. Дети поражены такой странной просьбой. Отец объясняет: «С ними покончат и сразу за нас примутся!» Вот когда я видела всю эту ненависть к «чуркам», «черным» и вообще всем «неисконным», я чувствовала себя примерно как этот старик из анекдота. Мне было страшно, я понимала, что за нас тоже скоро «примутся».

Помню, как еще десять лет назад это было неприлично. Немыслимо было представить, чтобы в нормальной компании нормальный человек сказал нечто националистическое. Потом оно внезапно стало проявляться отдельными всплесками. В тот момент я еще активно вступала в споры, улыбалась. Говорила, что нам, малым народам, обидно слышать подобное. Приводила аргументы. Просила не говорить этого самого при мне. Боролась. Но довольно быстро ненависти и национализма вокруг стало настолько много, что я перестала. Сдалась. Научилась пропускать мимо ушей и игнорировать. И даже вежливо улыбаться в ответ.

Подруга-преподаватель рассказывала, как ее ученик, по маме еврей, а по папе африканец, жаловался в классе, что его достали «все эти черные вокруг». Эта история могла бы быть очень смешной, если б не была такой пугающей. Я думаю, что люди, евреи, которые транслируют эту национальную ненависть, искренне думают, что они особенные.

«Эти», «чурки» — плохие, преступные, тупые, необразованные, опасные, поэтому мы все так их не любим. А мы-то хорошие. Нас-то за что?!

Но природа ненависти такова, что она не знает логики и аргументов. Она легко перескакивает с одного на другого, ей всегда нужна какая-нибудь жертва. Вспомните случай, когда в московском метро забили насмерть армянского мальчика, который возвращался с пасхальной службы в церкви, — просто за восточный фенотип. Те, кто это сделал, кажется, тоже отмечали Пасху и решили бороться со всеми неправославными. Вспомните все эти эксперименты с голубоглазыми и кареглазыми детьми в школе — с какой легкостью они поверили, что цвет глаз влияет на интеллект и душевные качества и с какой легкостью стали преследовать тех, чьи глаза не соответствовали объявленной норме. Или известный тюремный эксперимент, участников которого разделили на надзирателей и заключенных совершенно случайным образом, и к каким чудовищным результатам это привело!

Ненависть не бывает разумной, рациональной или необходимой. Она самодостаточна. И она порождает лишь еще более уродливые версии самой себя, заражает тех, кто, кажется, совершенно не собирался включаться в этот круговорот. Как-то я провела целое лето, пытаясь убить взглядом таджикского дворника в нашем дворе: он ездил на таком дорогом велосипеде, что не было никаких сомнений в том, каким образом он его приобрел. А потом я увидела этого же «дворника» в костюме и галстуке, садящимся в очень дорогой внедорожник. Мне потом было стыдно, но факт остается фактом: как бы я ни старалась этого избежать, я тоже пристрастна. Семена ненависти потихоньку зреют и в моей душе.

И я понимаю, что мы глобально не можем ничего сделать с антисемитизмом: он есть, был и, к сожалению, будет. И в общем, оказывается, единственное, что каждый из нас может сделать для того, чтобы немного улучшить этот мир, — это побороть свою собственную ненависть к другим.

А еще без раздумий дать в нос нацисту, как учили нас наши родители.


Автор о себе:
Я родилась в 1980 году, у меня есть сын-второклассник и годовалая синеглазая дочка, которая сейчас больше сладкая булочка, чем девочка. Я родилась и выросла в Москве, окончила журфак МГУ и с одиннадцати лет только и делала, что писала. Первых моих гонораров в районной газете хватало ровно на полтора «Сникерса», и поэтому я планировала ездить в горячие точки и спасать мир. Когда я училась на втором курсе, в России начали открываться первые глянцевые журналы, в один из них я случайно написала статью, получила баснословные 200 долларов (в августе 1998-го!) и сразу пропала. Последние несколько лет я редактировала всевозможный глянец, писала о людях и тех удивительных историях, что с ними случаются.

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР