2016
апрель
№4 (202)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

Дорогие читатели!

Поздравляем вас со светлым праздником Песах, праздником свободы и возрождения! Храните тепло вашего дома, берегите своих близких, будьте сильны духом и добры сердцем!


ХАГ ПЕСАХ КОШЕР ВЕ САМЕАХ!


Харьковский музей Холокоста
Областной комитет «Дробицкий Яр»
Редакция газеты «Дайджест Е»



ПАМЯТЬ И ИМЯ

АНАТОЛИЙ ЭФРОС — ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ НА УЛИЦЕ ПОТЕБНИ
Возвращение к родному порогу

На доме, в котором 90 лет назад родился наш земляк, выдающийся театральный режиссер ХХ века, установлена мемориальная доска (архитектор М. Ятченко).

Мемориальная доска Анатолию Эфросу на доме по ул. Потебни, 12/14, Харьков

По основной профессии мы экономисты, но «любим театр всеми силами души нашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением». Пребывая в командировках в Москве в 60-80-х годах, после выполненных заданий мы отправлялись на самую интеллектуальную и благородную «охоту» — стрельбу за билетами в театры. Нам никогда не забыть ошеломительных спектаклей Эфроса — в Театре Ленкома, на Малой Бронной, на Таганке. Анатолия Васильевича не стало, но остались те, кто помнит и чтит его творчество, его спектакли, запечатленные на пленку, созданные им телевизионные фильмы, кинокартины и книги. Поэтому в ходе вечера, посвященного жизни и деятельности Анатолия Эфроса, состоявшегося в доме музее им. К.?И. Шульженко в 2013 году, у нас возникла мысль об установлении памятной доски к 90-летию со дня рождения режиссёра в 2015 году. Работа по открытию доски продолжалась более двух лет. В процессе поиска мы поняли, что жизнь А. Эфроса — театральный роман. О времени, о художнике. И об убийстве. Сначала необходимо было установить точный адрес и время рождения Анатолия Эфроса, а для этого — найти соответствующие документы. До настоящего времени не было официальных сведений ни о точной дате рождения Эфроса, ни о точном адресе проживания семьи в Харькове. Этих данных нет и у Дмитрия Крымова, сына режиссера, с которым мы связались в процессе поисков. В различных источниках указано: Анатолий Эфрос родился 3 июля 1925 года. В результате поисков нами был найден уникальный, на наш взгляд, официальный документ. Цитируем выдержки из него: «… реєстраційний номер документу 940 про народження 20 вересня 1925 р. (так у документі) Ефроса Анатолія Ісайовича, батько якого — Ефрос Ісай Васильович, 29 років, мати — Ефрос Лідія Соломонівна, 24 роки. Адреса — м. Харків, вул. Подгорна, 14 (так у документі)». Идем по указанному адресу: ныне это ул. Потебни, 12/14. Кстати, ранее дом принадлежал самому А.А. Потебне — великому украинскому слависту, философу, краеведу 19-го столетия. Но тот ли дом? Нам помогли воспоминания Эфроса: «Однажды я приехал в Харьков, где родился. Приехал после сорока лет жизни в Москве. У меня были постоянные воспоминания об улице, где я когда-то жил, и о дворе, и о крутой горке, с которой я съезжал вниз на санках. Мне даже все это во сне часто снилось — двор, сад, крутая горка, окно. Но теперь я шел по этой улице и ничего не узнавал. И ничего не чувствовал. Было даже досадно. И вдруг как будто что-то ударило меня в грудь. И я неожиданно для самого себя громко зарыдал. Это я вдруг узнал и двор, и горку, и свое окно. Я так трясся, что подошла чужая женщина и стала меня успокаивать. Я еле справился с собой». Входим во двор, опрашиваем жителей. Да, вот здесь была горка. И хотя она за эти годы превратилась в склон, но узнать ее можно. С домом все ясно — это здесь! Но в документе стоит дата рождения 20 сентября 1925 года, а не 3 июля, указанная в Википедии и других справочных изданиях, как было принято считать до сих пор (!) Сын Дмитрий: «То, что день рождения папы оказался иной, чем мы всегда думали, — это фантастика: никогда я ничего подобного ни от кого из моих родственников не слышал! И даже не знаю, как этот факт объяснить… Возможно, чтобы пойти в школу на год раньше, бабушка записала день рождения раньше? Ума не приложу, и спросить не у кого». Далее, во всех справочниках указано: Анатолий Васильевич Эфрос (настоящее имя — Натан Исаевич Эфрос, 1925-1987). В соответствии с архивным документом установлено настоящее имя — не Натан, а Анатолій Ісайович . Ну а с тем, что в студенческие годы его стали называть Анатолием Васильевичем в честь Луначарского — согласимся. О родителях сведения в основном совпадают: они были служащими авиационного завода. Отец — конструктор, мать — технический переводчик. Но в одних источниках говорится о том, что «в годы Великой Отечественной войны, во время эвакуации в Перми, Эфрос вплоть до 1945 года работал слесарем на заводе, с детства интересовался театром и в 1943 году поступил в актёрскую студию Ю. Завадского при Театре имени Моссовета, находившемся в то время в эвакуации». В других — отмечено, что «родился в Харькове, после окончания школы сразу переехал в Москву, чтобы поступить в студию при Театре имени Моссовета. В 1944 году поступил на режиссерский факультет ГИТИСа». Послушаем свидетельство А. М. Адоскина, нар. арт. РФ: «1943 год, война, в Москве нет ни театров, ни студий, все в эвакуации. Только-только начали съезжаться актеры — приехали вахтанговцы, Театр имени Моссовета, ждали возвращения МХАТа. В Доме пионеров сообщили об открытии «серьезной» театральной студии, прием в которую будет проходить по пятницам. В одну из пятниц я туда пошел — что-то читал, показывал, и меня взяли. В следующую пятницу я уже присутствовал на приеме как учащийся студии, сидел среди членов приемной комиссии, когда в дверь вошел невысокий молодой человек в свитере и кепке. На вопрос, где он работает, ответил: «На авиационном заводе, токарь четвертого разряда». Читал он гоголевскую «Птицу-тройку», читал абсолютно под Яхонтова, которого, видимо, хорошо знал и любил. Это и был Толя Эфрос… Первой значительной Толиной ролью в студии был Петя Трофимов в отрывке из «Вишневого сада». Педагогом у него на этом отрывке была О. Пыжова, и она тогда, кажется, первая сказала об Эфросе, что он слишком интеллектуален, чтобы быть артистом. Завадский тоже это сразу понял и предложил Эфросу перейти на режиссерский факультет ГИТИСа». Отметим главное: в 1944 году в Москве Анатолий поступил на режиссёрский факультет ГИТИСа, учился в мастерской Н.В.Петрова и М.О.Кнебель.

Мы не сможем достоверно установить, как и когда семья Эфросов уехала из Харькова: архивы авиационного завода той поры, как нам сказали, сгорели при бомбежке поезда. Но проведенные поиски с большой долей вероятности позволили нам составить такую надпись на мемориальной доске: «В этом доме в сентябре 1925 г. родился и до 1941 г. проживал выдающийся режиссер Анатолий ЭФРОС».

Успешно окончен ГИТИС в 1950 году. Реальная жизнь оказалась сверхдраматичной. Эфроса, еврея, не приняли в аспирантуру, долгое время не брали на работу в театры. С трудом ему удалось устроиться в Рязанский драмтеатр. Мучительно переживая рутину провинциального театра, Эфрос рвался обратно в Москву, совсем как чеховские сестры.

В 1954 году Эфрос был принят в качестве режиссёра-постановщика в Центральный детский театр, где в содружестве со своим институтским педагогом М. Кнебель в считанные годы сумел превратить детский театр в один из самых интересных и популярных театров столицы. В ЦДТ Эфрос, как писал критик А. Смелянский, «начал свой «неравный бой» с помпезным, липовым, мертвым искусством, которое его окружало», и здесь, в середине 1950-х годов, ещё до прихода Товстоногова в БДТ и создания «Современника», началось возрождение российского театра. Успех молодого режиссёра не остался незамеченным: в 1963 году ему предложили возглавить Московский театр имени Ленинского комсомола, переживавший не лучшие времена.

Если в ЦДТ состоялось рождение Эфроса как режиссера, то в Ленкоме начался его буйный расцвет. За короткий срок режиссёру удалось возродить и этот театр, собрать целую плеяду актеров, чьи имена сразу стали известными театральной Москве: В.Гафт, А.Дмитриева, А.Збруев, М.Державин, В.Ларионов, А.Ширвиндт, Л.Дуров, О.Яковлева и другие.

Вспоминает А. Адоскин: «В Ленкоме он был полон сил, обладал магнетической силой таланта. Три года в Ленкоме напоминали симфонии Шостаковича — очень мощно развивалось все то новое, чистое, смелое, что внес Эфрос в театральное искусство, но параллельно с этим постепенно и неотвратимо набирало силу все то мерзкое, что разрушило, в конце концов, это искусство. Сейчас я понимаю, что дело было не только в конфликте внутри теат­ра, многое менялось в общественной жизни страны».

Э.Брагинский: «Спектакль «Ромео и Джульетта» долго не принимали за пессимизм. На обсуждении робко заметили, что там написано: «Нет повести печальнее на свете». Отвечали: «демагогия» и велели обеспечить оптимизм. С высокой трибуны всерьез объявляли: эфросовские «Три сестры» портят нашу молодежь. Один из руководителей культуры предложил: за постановку «Трех сестер», «Ромео и Джульетты» и т. д. запретить ставить в профессиональном театре, дисквалифицировать за профнепригодность ведущего режиссера страны! Эфрос был снят за то, что «преобладание нравственной темы над революционной в репертуаре театра — однобоко (из доклада секретаря ЦК ВЛКСМ)». Это была какая-то дьявольская акция, она стала точкой отсчета всей последующей жизни Эфроса.

Сын Дмитрий: «Конфликт в «Ленкоме» я помню смутно. Помню только, что папа лежал на бабушкиной кровати с сердечным приступом».

В 1967 году Эфрос был назначен очередным режиссёром Театра на Малой Бронной. Из «Ленкома» он взял с собой десять актёров-единомышленников, для многих из них годы работы с Эфросом стали по-настоящему звездными. Для московских театралов это был скорее «театр Эфроса», в котором за 17 лет работы был создан ряд спектаклей, ставших классикой советского театра, в их числе, шедевры — «Женитьба», «Отелло», «Ромео и Джульетта», «Месяц в деревне».

А. Смелянский писал: «Лучшие спектакли Эфроса нельзя пересказать, как симфоническую музыку или, вернее, хороший джаз, который он обожал».

Власть разрешает Эфросу увидеть мир. Он ставит Чехова и Булгакова в Японии, в Америке. Затем в Театре на Малой Бронной у Эфроса начались проблемы, в 1983 директор театра И.Коган объявил войну Эфросу, и в 1984 Эфрос покинул театр. После ухода Эфроса Театр на Малой Бронной быстро стал блекнуть, вянуть и зачах совсем.

В 1984 году Министерство культуры определило Эфроса в Театр на Таганке главным режиссером вместо давно не ладившего с властями Юрия Любимова, который оставил свое детище и уехал за границу. Взаимоотношения Любимова и Эфроса в 1970-е были корпоративно-уважительными. В 1973 г. Эфрос поставил телевизионный спектакль «Всего несколько слов в защиту господина де Мольера» с Ю.Любимовым в главной роли, а в 1975 г. Любимов пригласил А.Эфроса в Театр на Таганке на постановку «Вишневого сада». Этот спектакль дал таганковским актерам новый удивительный опыт работы. Но в 1984 году Театр на Таганке оказался в тяжелейшем кризисе: это был самый зависимый от режиссуры театр, он оказался как бы в параличе. И, желая его укрепить, Министерство культуры уговорило Эфроса, режиссера не менее, а даже, может быть, более крупного, чем Любимов, возглавить обездоленный коллектив. Ни в какие политические игры Эфрос играть не собирался, и намерения у него были самые благородные — спасти Таганку. Он принял это неожиданное предложение и тем самым подорвал себя на мине-ловушке… Безупречная репутация Эфроса оказалась поколебленной: многие поклонники Таганки, и критики в том числе, предпочитали скорее увидеть ее мертвой, нежели руководимой кем бы то ни было, кроме Любимова. По их мнению, Эфрос не имел права входить в этот театр. Труппа считала для себя выгодней оставаться в роли жертвы режима, чем подчиниться решению властей и вернуться к нормальной жизни.

Личная судьба Эфроса, в разгар сезона уволившегося с Малой Бронной и вступившего на опасную территорию Таганки, складывалась трагически. Большая часть труппы бойкотировала нового художественного руководителя, вела себя отвратительно, подло. Одни и те же актеры, участвуя в спектаклях Эфроса, умоляли Любимова вернуться, требовали у Анатолия Васильевича ролей, дырявили шины его машины, обкалывали двери его квартиры, разрезали его дубленку, мазали калом ручки дверей… Чувствуя себя одиноко, потерянно, Эфрос (он не стал вселяться в знаменитый кабинет Любимова, стены которого были сплошь покрыты текстами побывавших в этом кабинете именитых гостей), ютился в маленькой комнатке, а кабинет этот отдал Литературной части. Эфрос работал в омертвелом пространстве, в ситуации общественного остракизма. Его последние спектакли — восстановление «Вишневого сада», постановки «На дне», «Мизантроп», «Прекрасное воскресенье для пикника» были осуществлены через огромное сопротивление труппы. Разделились на сторонников и противников Эфроса на Таганке и критики, и зрители. Обстоятельства жизни становились непереносимыми. Талант его креп, мастерство росло, а условия работы становились все хуже и хуже.

Анатолий Васильевич умер 13 января 1987 года в день рождения жены Натальи Крымовой… Умер, как говорилось раньше, от разрыва сердца. Не вытерпел. Не вынес. У него была драматическая жизнь. И все же — он был светел и легок в своем искусстве. Это было искусство, которое не прекратится никогда.

Династия Эфроса получила достойное продолжение в лице Дмитрия Крымова, сына Анатолия Эфроса, и талантливого театроведа Натальи Крымовой.

Приведем ответы Дмитрия на вопросы корреспондента о своей фамилии.

Дмитрий Анатольевич, а почему вы не Эфрос?

— Когда я родился, мой дедушка, папин папа, сказал моей маме, чтобы она записала меня на свою фамилию, «чтобы мальчику было легче в жизни». Он настолько в свои годы натерпелся, что захотел, чтобы на мне это закончилось. Вот я и ношу мамину фамилию — для меня она такая же хорошая. А папа легко относился к этим внешним вещам.

Эфрос был далек от своего еврейства?

— Как он мог быть далек, когда его не брали на работу много лет, потому что он еврей. Но в делении людей по национальному признаку — папа так считал, и я с этим согласен — есть что-то животное. Это уже самое дно: когда гордиться нечем, вспоминают, что они русские или евреи. Как можно гордиться тем, что от тебя не зависит? Кстати, я недавно узнал — Инна Натановна Соловьева (театровед и близкий друг Н. Крымовой) рассказала, — почему я родился. В 1953 году закончилось «дело врачей». Инна Натановна моих родителей знала всегда, и она говорит, что они очень хотели ребенка, но боялись. И только когда вышла статья в «Правде», что «дело врачей-убийц» ложное, решили, что можно. Я родился через девять месяцев, в 1954 году. Я никогда от них этого не слышал, а теперь уже не у кого спросить. Мне трудно было себе представить, что боялись настолько, и я переспросил у Инны: «Именно так?» И она ответила: «Конечно».

Итак, Дмитрий Крымов — театральный художник и режиссер, сценограф, преподаватель. Как серьезный теа­т­ральный художник сформировался в Театре на Малой Бронной. В 1976 г. закончил Школу-Студию (ВУЗ) при МХАТ СССР им. Горького. Сегодня является руководителем Творческой лаборатории и режиссером театра «Школа драматического искусства» в Москве. Удостоен множества престижных национальных и международных премий, наград, дипломов. Член Союза художников России и Союза театральных деятелей РФ.

90-летие со дня рождения Эфроса отмечалось в Мос­кве традиционно 3 июля. Утром 3 июля мы вместе с Дмитрием и Инной Крымовыми посетили могилу Анатолия Васильевича и Натальи Анатольевны на Кунцевском кладбище. Сюда, к последнему приюту Анатолия Васильевича, мы возложили горсть харьковской земли со двора дома № 12/14 по ул. Потебни.

Никакого специального юбилейного вечера не задумывалось. В день 90-летия Эфроса в театре «Школа драматического искусства» сыграли спектакль Дмитрия Крымова «Тарарабумбия». «Тарарабумбия, сижу на тумбе я», — насвистывает Чебутыкин в чеховских «Трех сестрах», старый доктор-неудачник, прозевавший свою жизнь и привыкший скрывать тоску за ничего не значащими фразами. Можно сказать, что из этой «тарарабумбии» вышел весь принцип чеховского подтекста: душевные страдания нарочно забалтываются — болит одно, а говорят про другое. Этим приемом после Чехова пользуется вся мировая драматургия. Спектакль представляет собой не чеховское произведение и не произведение о Чехове, а некое шествие, обобщение в карнавальном духе, намекающее на персонажей, темы и сюжеты, вышедшие из-под пера Антона Павловича, и на наши представления о мире Чехова. Идея остроумна и горька одновременно, в ней всего понемногу — и памяти, и любви, и глумления. Зрителей рассаживают по обе стороны от движущейся черной ленты транспортера, рассекающей зал, идет бесконечная перекличка разных персонажей из разных чеховских пьес. Дмитрий Крымов придумал спектакль-шествие, похожий на страшный сон чеховеда, одновременно мрачную и остроумную фантазию, в которой мир Чехова предстает как бесконечное наваждение, а чествующий Чехова мир как безумный и жестокий карнавал. Дмитрий расслышал в реплике еще и раскаты военного оркестра, торжественность маршевого шага. Шествие открывается уходящим под музыку духового оркестра полком из «Трех сестер» и закрывается тоже маршем.

Впрочем, может быть, Дмитрий Крымов принципиально не хотел ступать на территорию своего отца — непревзойденного интерпретатора чеховских пьес, чьими спектаклями зрители 60-70-х годов прошлого века заболевали на всю жизнь. «Я это делал с абсолютной любовью, преклонением и каким-то комом в горле по отношению и к Чехову, и к папе, и ко дням рождения, и ко дням смерти. Ко всему этому кусту русских вопросов», — сказал Дмитрий Крымов. Спектакль позволил нам ощутить много непраздничной любви и нежности не только к чеховским героям, но и любви сына Дмитрия к своему великому отцу А.В. Эфросу. И хотя мы воспитаны на «традиционном» театре, нам все было понятно, мы ощутили и ком в горле, и преклонение, и теплоту…


Мемориальную доску Анатолию Эфросу установили в Харькове, на родине Мастера, на доме по ул. Потебни, 12/14. Ее открытие состоялось 22 сентября 2015 года и приурочено к 90-летию со дня рождения Анатолия Эфроса. В торжественной церемонии участвовали сын легендарного режиссера Дмитрий Крымов, заместитель Харьковского городского головы, театральная и культурная общественность города, студенты.

Дом детства Анатолия Васильевича его сын Дмитрий увидел впервые, до этого он в Харькове никогда не был. И тоже не смог сдержать своих слез у дома, у памятной доски, на скамейке во дворе, у этой самой, заросшей с годами горки.

Д. Крымов обратился ко всем инициаторам создания памятной доски со словами благодарности: «В это безумное время, когда меня, россиянина, охватывает стыд из-за событий на востоке Украины, вы устанавливаете памятную доску человеку, который родился в Харькове, но долгое время жил в России. Я не могу представить, чтобы сегодня в Москве произошло нечто подобное, чтобы там почтили память украинского режиссера, даже если бы он родился в России. Это гениальный жест… Этот жест памяти поддерживает во мне надежду, что все станет на свои места».

С возвращением Вас, Анатолий Васильевич!

Анатолий и Валентина Андреевы, активисты общественной организации «Фонд памяти Капнистов»
© Специально для «Дайджест Е»



ИСТОРИИ


Ян Каганов

ЗАРЕКАВШИЙСЯ

Марик как рос странным, так им и вырос: полный, необщительный юноша, чуравшийся веселых компаний своих сверстников, почти равнодушный к противоположному полу (и к своему тоже – не надо ни на что намекать!), с вечно уткнутым в книгу носом. Книги заменяли Марику всё и всех. Телевизор он не смотрел лет с четырнадцати, заявив пялящимся в ящик родителям, что телевидение делается подонками для недоумков, и счастливо избежав наказания. В институте, вместо того, чтобы заглядываться на груди однокурсниц на уроках физкультуры, Марик записался в шахматную секцию. Нет, странный, странный мальчик!

Когда открылась граница, Марик бросил мединститут на пятом курсе и рванул из Львова так, как будто его травили собаками. Родители предлагали ему окончить сначала учебу и ехать уже с дипломом, но к тому времени они уже осознали, что спорить с сыном бессмысленно, хотя бы потому, что он, не участвуя в споре, делает только то, что считает необходимым. Поэтому родители безропотно поднялись вслед за Мариком и репатриировались в Иерусалим, где Марик немедленно восстановился на медицинском факультете местного университета (иврит, как выяснилось, он подпольно выучил еще в Украине). Получив же израильскую докторскую лицензию, Марик немедленно отправился на призывной пункт и добровольно призвался врачом в пехотный батальон. Рыхлый Марик в пехоте – умора! Но пойди докажи что-то тому, кто к своим поступкам относится, как к аксиоме!

Единственное, что как-то примиряло родителей Марика с ним, была его внезапная женитьба перед мобилизацией. С Катей он познакомился в университете, где она учила химию, и на третьем свидании сделал ей предложение. Видимо, Марик владел какими-то секретами крестных отцов мафии, поскольку отказаться от его предложения Катя не смогла и послушно отправилась вместе с Мариком в раввинат, где ей, чуть ли не единственной нерелигиозной девушке не пришлось врать об отсутствии добрачной половой связи с будущим мужем. До чего же странный этот Марик!

Но всё-таки одной из самых больших его странностей была ненависть Марика ко всему немецкому: товарам, языку, странам, где на нем говорят. Да, конечно, в Львовском гетто погибли его родственники, а тетку матери Марика – блестящего львовского педиатра – нацисты расстреляли в августе сорок второго вместе со всеми пациентами и персоналом больницы гетто, и, тем не менее… Пепел Клааса в сердце Марика заглушал голос разума, и Марик продолжал утверждать, что шесть миллионов евреев уничтожил не Гитлер, а немецкий народ, и прощать этому народу Марик не желал ничего. Более того, он решительно прервал какое-либо общение с родным братом, уехавшим в свое время из Львова в Гамбург, и теперь, когда брат ежегодно прилетал в Иерусалим повидаться с родителями и показать им внуков, Марик, не желая слушать мольбу матери о примирении братьев, в эти же сроки улетал в Европу. Естественно, в те страны, где шансы услышать немецкую речь были невелики. Возвращаясь домой, Марик на глазах у родителей аккуратно выбрасывал в их мусорное ведро нераспечатанные подарки брата.

Вот и сейчас Марик, услышав об очередном визите немецкого родственника, улетел с женой в Тоскану. Проведя бессонную ночь в аэропорту и самолете, они немного покатались по Сиене, поужинали и расположились на ночлег в снятой на неделю старинной вилле, переделанной хозяевами в семь отдельных гостиничных номеров.

Катя и Марик видели уже десятые сны, как вдруг в дверь кто-то начал истошно колотиться. С трудом пробудившись и недоуменно глядя в окно (ночь на дворе!), Марик поплелся к двери.

— Кто там? – спросил он по-английски.

— Простите за беспокойство, вы доктор? – донесся из-за двери женский голос, говорящий по-английски с тяжелым немецким акцентом.

Марик удивился и открыл дверь. Перед ним стояла сухонькая женщина лет шестидесяти в кофте, надетой прямо на ночную рубашку.

— Мы ваши соседи, – объяснила женщина, – моему мужу очень плохо. Он задыхается. Я позвонила хозяину виллы, он вызвал амбуланс, но раньше, чем минут через сорок, он из Флоренции сюда не доберется. А хозяин вспомнил, что сегодня он записывал в журнал прибывших доктора и миссис Гершман. Умоляю вас, скажите мне, что вы доктор медицины, а не философии!

— Медицины, медицины, – буркнул Марик, делая в памяти зарубку наорать по приезде на своего турагента: зачем было упоминать докторскую степень в заказе, к чему это чванство?! Он быстро натянул джинсы и футболку, только теперь сообразив, что всё это время беседовал со старушкой в трусах, и поспешил в соседний номер. Проснувшаяся Катя из любопытства увязалась следом.

Сосед сидел в кровати и хрипел. На его синих губах белела пена. Очень толстый, в отличие от своей супруги, и, видимо, намного ее старше, дедок взглянул на Марика с мольбой.

— Отек легких, – пробормотал Марик, приложив ухо к спине старика, и ткнул его в левый сосок.

— Сердце болит? – отрывисто спросил доктор. Старик испуганно посмотрел на жену, которая что-то быстро залопотала по-немецки. Марик скривился. Старик перевел глаза с жены на эскулапа и покивал головой.

— Значит, не просто отек, а вторичный сердечной атаке, – не слишком понятно для посторонних (а кто, собственно, кроме Кати, мог его понять?!) объяснил Марик. – Ладно, за дело. Катя, мне нужно много ваты, спиртосодержащая жидкость и три чулка.

Марик на руках перенес старика к окну, распахнул обе его створки и посадил соседа на стул поближе к вкусному ночному воздуху. Катя, поискав нужные слова, как-то перевела слова мужа соседке, и женщины забегали по номеру. Через минуту толстяк дышал носом в пук ваты, сильно отдающей водкой, а оба его бедра и правая рука были крепко перевязаны чулками.

— Марик, что ты делаешь, если не секрет? – спросила Катя шепотом.

— Я ему сделал дыхательный фильтр – алкоголь осаждает влагу из легких. Ты же химик – неужели сама не догадалась? – упрекнул Марик жену.

— А чулки? Тоже самой догадаться? – съязвила Катя.

— Это я ему централизовал кровообращение – весь кислород, что есть в его артериях, нужен легким. Ноги могут немного подождать. Жаль, больше трех конечностей перевязывать нельзя!

— Надо же, – тихо сказала Катя, – а у меня за годы общения с тобой и твоими коллегами сложилось впечатление, что сегодняшние врачи без своих лекарств и приборов беспомощны, как простые обыватели.

— Так и есть, – кивнул Марик, – но мне повезло: в львовском мединституте пропедевтику и терапию нам читал профессор Семенов. Он из семьи земских врачей, сам начинал в деревне еще до революции и натаскивал нас на диагностику и лечение в полевых и сельских условиях. Как выяснилось, что-то из его уроков я еще помню.

Доктор налил еще водки на вату и подмигнул толстяку. Тот слабо улыбнулся и показал, что ему немного легче.

— Где ж эта чертова «скорая»? – вздохнул Марик. – Инфаркт ждать не любит, а я его тут без кардиограммы чую. Кстати…

Он резко повернулся к соседке:

— У вас аспирин есть? Давайте сюда.

Марик взглянул на дозировку лекарства, уточнил у пациента отсутствие проблем с желудком и всунул ему в рот две таблетки, показав зубами: жуй, мол. Немец прожевал аспирин и скривился от горечи.

— Ничего, ничего, вытащу я тебя, – сказал ему Марик почему-то по-русски и обрадовано прислушался: из коридора доносились торопливые шаги. Через минуту испуганный хозяин вводил в номер бригаду кардиореанимации. У вошедших врачей глаза поползли на лоб, но Марик быстро растолковал им суть своих действий. Доктора одобрительно выставили вверх большие пальцы и залопотали между собой.

— Кардиограмма, давление, мочегонное внутривенно, гепарин, – как бы про себя сказал Марик по-английски. Коллеги улыбнулись и синхронно показали Марику еще один интернациональный жест: «всё ОК». После чего занялись пациентом вплотную. Самый молодой член бригады тем временем уселся заполнять протокол.

— Как твое имя, доктор? – спросил он у Марика.

— Доктор Гершман, – ответил тот, косясь на выползающий лист кардиограммы и бормоча себе под нос: «инфаркт передней стенки, что и требовалось доказать».

— Где работаешь? – продолжил «допрос» итальянец.

— Врач в израильской армии. Точное место работы тебя, надеюсь, не интересует?

Доктора расхохотались.

— Доктор, ты еврей? – донеслось вдруг из-под кислородной маски, скрывавшей нос и рот больного.

— Еврей, конечно, – ответил Марик, пожимая плечами.

— Oh, mein Gott! – слабо сказал толстяк, но относилось ли это к еврейству Марика или к тому, что его закинули на носилки, осталось непонятым.

Марик помахал уезжающему соседу рукой и повернулся к Кате:

— Сразу предупреждаю: если ты хочешь меня подколоть, сначала хорошо подумай.

Катя покатилась со смеху:

— Нет, ну, согласись, что это забавно: с твоими попытками абстрагироваться от существования немцев спасать их на отдыхе по ночам.

— Во-первых, не их, а его, во-вторых, он бы и так не умер – ничего я его не спасал, а в-третьих, может, он вообще не немец, а какой-нибудь швейцарец из немецкого кантона.

— Можно подумать, что, если бы ты был уверен в том, что он немец, ты бы его не лечил, – фыркнула Катя.

Марик хмыкнул. Помолчал. Поглядел в окно:

— Светает. А спать, как ты понимаешь, уже не хочется. Пошли пить кофе?

Катя посмотрела на мужа, как будто видела его в первый раз: в ее глазах читалось море уважения, омывавшее островок любви. Они вернулись в свой номер, позавтракали и уехали во Флоренцию, твердо намереваясь выстоять сколько угодно часов, но попасть в галерею Уффици.

Вернулись на виллу наши герои уже под вечер: галерея оказалась выше всяких похвал, а наличие в ней буфета позволило Кате и Марику не выходить из нее почти до самого закрытия. Во дворе на скамейке сидела соседка и курила тоненькую сигарету. Она явно их поджидала, потому что поднялась им навстречу, как только узнала силуэт Марика за рулем съемной «Альфа-Ромео».

— Еще кому-то плохо? – пробурчал Марик. Катя прыснула:

— Обожаю твой цинизм, – сказала она, целуя мужа в щеку.

Они вышли из машины и приветственно помахали рукой немке.

— Как ваш супруг? – спросила Катя.

— Лучше, – ответила соседка. – Как и сказал ваш муж вчера, инфаркт и отек легких. Завтра моего Генриха переведут во Франкфурт: мы вызвали специальный вертолет для перевозок больных. Знаете, дома и болеть легче.

— Вот и хорошо, – бодро отозвался Марик, намекая, что беседа подошла к логическому завершению.

Старушка умоляюще посмотрела на него.

— Еще одну минуту, доктор, – сказала она, хватая за руку почему-то не Марика, а Катю. – Я понимаю, что отблагодарить тебя мне нечем: деньги бессильны, когда речь идет о спасении жизни, а без тебя амбуланс приехал бы к трупу. Я и ночью об этом догадывалась, а сегодня в больнице врачи сказали мне это прямым текстом. Но и уехать просто так я не могла.

— Принимаю вашу благодарность, – равнодушно сказал Марик, – но не надо преувеличивать: я всего лишь исполнял свой долг.

Немка, казалось, его не слышала: она повернулась к Кате, в ее глазах стояли слезы.

— Бог не дал нам детей, – шептала она, – он мой единственный ребенок, моя любовь, моя жизнь. Твой муж спас не только его, но и меня – без него мне на этой земле делать нечего. Пожалуйста, прими от меня это, пожалуйста!

— Что это? – удивилась Катя, глядя, как старушка надевает ей на палец кольцо с большим камнем.

— Это наше фамильное кольцо восемнадцатого века, полтора карата и белое золото. Оно в моей семье было больше двухсот лет: я последняя из рода прусских дворян, и, поверьте мне, это был славный род. А сейчас я хочу, чтобы это кольцо перешло по наследству к тому, кто заслуживает его больше всех.

— Что вы? Этому кольцу, наверное, цены нет – я не могу взять его у вас, – запротестовала Катя.

— Девочка, ты не можешь не взять то, что я уже тебе отдала, – ласково погладила ее по руке соседка, прощаясь то ли с Катей, то ли с кольцом, плотно надетым на ее палец.

Марик глядел на это, словно перед ним разыгрывалась сцена из телевизионного розыгрыша, но поскольку телевизор он не смотрел никогда, то и не рыскал глазами по сторонам в поисках скрытых камер.

— Доктор, для тебя у меня тоже кое-что есть, – сказала старушка. – Это письмо от моего мужа. Только, пожалуйста, открой его после моего отъезда.

Она вручила Марику конверт, поцеловала Катю в щеку, села в серебристый «Мерседес» и резко рванула с места.

— Бабулю только в «Формулу-1» приглашать – ничего себе старт! – ошеломленно сказал Марик.

Он вскрыл конверт и при свете фонаря прочитал несколько строк, написанных по-английски дрожащим почерком:

«Спасибо Вам, доктор, за все. Спасибо и, если можете, простите. Генрих Гросс, унтерштурмфюрер СС».



ВСЕГДА ПОМНИМ

ДА БУДЕТ ПАМЯТЬ О НЕМ БЛАГОСЛОВЕННА

12 апреля в Санкт-Петербурге на 71-м году скончался Яков Цукерман — легенда и гордость еврейской журналистики, основатель, издатель и бессменный главный редактор газеты «Ами» (Народ мой).

Яков Цукерман родился в Ленинграде в 1945 году. Окончил физический факультет ЛГУ (1967), кандидат технических наук (1980), специалист в области сейсмостойкости сооружений, автор свыше 100 научных работ.

В 1960-х годах Яков участвовал в еврейском «самиздате». В 1989–90 годах — член редколлегии «Бюллетеня по репатриации и еврейской культуре». К началу перестройки он уже был «легендой» и «старым членом движения», а в 1990 году создал еврейскую газету «Ами», был её главным редактором и издателем. Яркая, независимая газета стала главным делом его жизни — она была очень популярна в еврейском мире 90-х годов. Цукерман и «Ами» так и остались в памяти, знавших его и его газету, как два неотделимых понятия.

Яков Цукерман был членом Совета ВААДа (1991), состоял в правлении Всемирного еврейского конгресса (1991) и Президиуме ВААДа России (1992).

Входил в «Двадцатку» — правление Большой Хоральной Синагоги. В 2014 году он стал лауреатом почетного знака «Аревим» («Человек года») петербуржской еврейской общины. В июне 2015 года Яков Николаевич получил высшую общественную награду Евро­азиатского еврейского конгресса — «Медаль за заслуги».

561-й номер газеты «Ами», вышедший 27 января этого года, стал последним, потому что газета не была разрешена к печати в новом году. Первой еврейской независимой газете в Петербурге, выходившей без перерывов на протяжении 25 лет, отказано в регистрации Управлением Федеральной службы по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций по Северо-Западному федеральному округу.

В жизни Якова Николаевича было немало перипетий, тяжелая болезнь, больницы, но закрытие газеты стало тяжелым ударом для ее создателя и ускорило его уход из жизни. Он успел выпустить последний номер. С уходом газеты «Ами» и ее редактора ушла в прошлое эпоха расцвета еврейской журналистики Санкт-Петербурга.

Мы скорбим вместе с родными и близкими покойного и выражаем им свои соболезнования.


В Харькове 23 апреля открыли памятники лауреатам Нобелевской премии — Илье Мечникову, Льву Ландау и Саймону Кузнецу

Бюсты установлены перед входом в главный корпус Харьковского национального университета им. Каразина, вуза, в котором они учились или работали. Авторы — Александр Ридный и Анна Иванова. По информации ректора Виля Бакирова, работа над проектом велась порядка двух лет и закончить её удалось благодаря помощи Александра Ярославского, члена Наблюдательного совета университета, президента группы DCH, который выделил порядка полумиллиона гривен.



ХАРЬКОВСКИЙ МУЗЕЙ ХОЛОКОСТА
БЛАГОДАРИТ ЗА ФИНАНСОВУЮ ПОДДЕРЖКУ


Американский распределительный комитет «Джойнт» в Харькове
(директор Мики Кацыф);

Благотворительный фонд «Дар»
(председатель правления Валентина Подгорная, Киев);

Инессу Журихину, Харьков;

Вадима Гробнуса, Харьков


ПОЗДРАВЛЯЕМ!

С 85-летием
Зиновия Семеновича Архангородского, Ефима Михайловича Жорницкого

С 80-летием
Татьяну Валерьяновну Хоруженко, Владимира Лейбовича Амусина

С 75-летием
Леонида Исаковича Винокурова

Поздравляем с днем рождения!
Желаем здоровья и активного долголетия до 120-ти!

МАЗЛ ТОВ!

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР