2017
апрель
№4 (214)
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку —
каждый выбирает для себя.
Юрий Левитанский

Дарья Рыжкова

«ХОЛОКОСТА БУДТО НЕ СУЩЕСТВОВАЛО»

Мало кто из ее семьи выжил в Освенциме, но она узнала об этом, лишь будучи взрослой. И стала собирать истории женщин, переживших Холокост. В эксклюзивном интервью Jewish.ru Каталин Пеши, президент венгерской ассоциации «Дом Эстер», рассказала, почему истории из гетто не хотели слушать даже евреи, зачем она показала женский взгляд на Холокост и как отмечали Йом Кипур в концлагере.


В сборник «Солёный кофе» вошли воспоминания еврейских женщин, переживших Холокост. Почему у вас возник интерес к этой теме?

– Моя мама была восьмым ребёнком в большой семье, из которой выжили только трое. Все остальные – братья, сестры, с жёнами, мужьями и детьми – погибли в Освенциме. Но мне мама просто сказала, что вся семья погибла во время Второй мировой войны, я не знала, что семья была еврейская. Мама уцелела, потому что у неё были поддельные документы. А вот отец, его брат и мама тоже попали в Освенцим. Но опять же, в детстве мне говорили, что их туда забрали из политических соображений, потому что папа был коммунистом. Это правда, что арестовали их как политических, но в Освенцим они прибыли как евреи. В общем, в школе я лишь знала, что мои родные — атеисты, что мы не ходим в церковь, как другие дети в моем классе, например. Интересной разницей было то, что в Венгрии на Рождество детям приносил подарки младенец Иисус, а нам – евреям или коммунистам – подарки приносил Дед Мороз. И вот это мы обсуждали с другими детьми.


А что говорили в школе о Холокосте?

– Ничего! Холокоста будто не существовало. Просто была Вторая мировая война. И даже сейчас так продолжают говорить в некоторых школах. Ничего не говорили ни про аресты, ни про гетто, ни про расстрелы на берегу Дуная. Ничего.


История Евы Рац из Венгрии, «Когда мне было 12 лет»

Всех детей заставили идти на берег Дуная, который был недалеко. Нам сказали выстроиться в линию на набережной и снять пальто и обувь. Потом они стали стрелять в нас. Но у них было мало оружия, и не хватило бы пуль застрелить всех. Поэтому они связывали по три ребёнка вместе и стреляли в того, кто был посередине, чтобы мёртвый потянул с собой в реку двух других. Вот такое изобретение!

Я не была посередине. И не знаю, кто был. Я почти бессознательно стала двигаться в воде. Я вывернула запястья так, что смогла освободить руки, а потом и все тело, и стала плыть. Был ноябрь, вода была ужасно холодной и темной. Я пыталась не выныривать как можно дольше, у них ведь оставались пули, чтобы стрелять в двигающиеся головы, которые они могли увидеть над водой. Я плыла наперегонки со смертью, боролась за свою жизнь. У меня в ушах были слова моего тренера: «Никогда не смотри назад или по сторонам, только вперёд».

Проплыв две мили, я выкарабкалась на берег. Было раннее утро, и улицы были тёмные и пустые. Я нашла дорогу в квартиру старого друга моего отца, я была мокрая насквозь и босая.


Почему вы решили записать именно женские воспоминания?

– Моя мать и бабушка были великолепными рассказчицами, и их истории сильно отличаются от тех, что рассказывают мужчины. Я никогда не читала ничего подобного. Я собрала много женских историй и поняла, что в них есть юмор и ирония. А ещё женщины способны вспоминать мельчайшие детали, поэтому эти истории так интересно слушать. Но самое главное отличие в том, что мужчины чаще всего не хотят подробно рассказывать про себя. После двух предложений они начинают объяснять важные исторические связи, механизмы нацизма и прочее. Мужчины не хотят говорить о себе, а женщины – хотят. И ещё мне нравится, что в этих историях есть про другой способ справиться с трудностями – солидарность и помощь друг другу.


Было ли трудно собрать истории? Ведь люди часто не хотят и не могут вспоминать страшное.

– Именно! Вот моя мама и не вспоминала. Но нам повезло начать это в правильное время, в 2000-е, когда появилось желание рассказывать. И потому многие люди, но в большинстве женщины, которые не могли рассказать детям о своём опыте Холокоста, теперь могут рассказать об этом своим внукам. Когда я работала в Мемориальном центре, мы пригласили людей, переживших Холокост, рассказать о своём личном опыте студентам. Некоторые были просто великолепными рассказчиками. Они признались, что лишь недавно начали говорить про это, и это стало важным моментом в их жизни. Я не раз наблюдала, как, например, женщина 80 с лишним лет начинала рассказывать свою историю – и в ту же секунду менялась, превращалась в 17-летнюю. Это было удивительно.


Как реагировали слушатели?

– Иногда на эти встречи приходили ужасные студенты, были даже с неонацистскими идеями. Однажды пришла группа из Академии Полиции, они были настоящими расистами, с ними было очень тяжело, они все время провоцировали. Но встреча с женщиной, рассказывавшей о своём опыте Холокоста, прошла хорошо. После двух минут наступила тишина, она говорила полтора часа, и после окончания это были уже совсем другие молодые люди. Они подходили к ней по одному и благодарили её, они посылали ей потом письма.


История Джуди Вайзенберг Коэн из Канады, «Самый памятный Кол Нидрей»

В канун Йом-Кипура мы попросили и получили одну свечу и один сидур (молитвенник). В барак набилось около 700 женщин. Пришли все: верующие, атеисты, ортодоксы, агностики, женщины всех мастей и происхождений. Мы все были там. Две «капо» (заключённых-надзирателей) дали нам только 10 минут, они стояли на страже у двух входов в барак, чтобы вовремя заметить охранников из СС, которые могли внезапно пройти мимо. Потом кто-то зажёг эту одинокую свечу, и тишина опустилась на барак. Я всё ещё вижу это: женщины, сидящие вокруг зажжённой свечи, начали читать молитву. Невероятно, что всё это произошло в таком месте, где мы чувствовали, что было бы уместно не нам просить прощения у Бога, а Богу следовало бы просить прощения у нас.

Нам всем хотелось быть ближе к женщине с зажжённой свечой и молитвенником. Она читала Кол Нидрей очень медленно, чтобы все, кто хотел, могли повторять слова, но мы не могли. Вместо этого мы стали рыдать. Наша молитва звучала плачем сотен женщин и, казалось, давала нам утешение. Йом-Кипур напомнил о наших домах и наших семьях, ведь этот Святой День отмечали везде. Казалось, наши сердца разрываются. Никогда до или после я не слышала такого звука, идущего от сердца.


«Солёный кофе» – это название одного рассказа в сборнике. Почему именно так вы озаглавили всю книгу?

– Это поразительная история и, конечно, это символ. Оказалось, что даже евреи не могли понять, каково это, если им самим не приходилось прятаться от нацистов или они не были в конц­лагере, в гетто. Даже евреи. В моей семье была похожая история. Когда я спрашивала бабушку про моего отца, который был в Освенциме, чуть не погиб и пережил много ужасного, она мне отвечала: «Кто тогда интересовался этими рассказами? Они возвращались и возвращались, у них у всех были рассказы, а у нас – свои трудности. Нужно было выживать и восстанавливать всё, так что никто особенно не интересовался». Так что это довольно типично: ты не понимал, если ты не пережил.


История Веры Мейзелс из Израиля, «Солёный кофе»

Я болтала с гостями, когда мой муж принёс поднос с кофе. Я сделала глоток из своей чашки и обнаружила, что кофе был очень солёным. Тем не менее я выпила его, не сказав ни слова. Гости смотрели на меня в изумлении. Наконец кто-то набрался храбрости спросить: «Разве твой кофе не был солёным? Почему ты ничего не сказала?» Я не знала, что мой муж спланировал развлечь гостей за мой счёт и поспорил, что я выпью солёный кофе, потому что я не была слишком разборчива в еде и могла есть всё, что мне давали.

«Послушайте, друзья, – сказала я. – Я никогда не рассказывала вам о голоде, который я испытала во время войны, когда мы лежали в горах, спрятавшись в траншеях. Первые несколько дней у нас было кое-что: немного хлеба, колбасы, кубики сахара – все, что родители смогли запихнуть в рюкзаки, когда мы убегали от «операций», которые должны были смести нас с лица земли.

Мы лежали так много дней и выползали лишь ночью, когда немцы переставали искать евреев и партизан – лишь тогда мы могли немного размяться и найти еду, если это можно было назвать так. Мама растапливала снег на свечке и добавляла листья и еловые иголки, чтобы сделать для нас тёплое питье. Мне, правда, не хочется грузить вас историями, которые мой муж называет плодом моего больного воображения. Он настаивает, что настоящий голод и ужас были в Иерусалиме во время осады, когда страдания были в семь раз ужаснее. Продуктовые лавки были закрыты, молочные продукты доставлялись нерегулярно».


Почему обществу надо знать о прошлом, даже если оно так страшно?

– История повторяется. И очень важно её понимать, принимать осознанные решения, особенно в сложных условиях. Важно, как вы поведёте себя в трудной ситуации – будете заботиться о других или только о себе, сосредоточитесь на своих делах. Это значимые личные решения. И мы видим сейчас очень серьезный сигнал в ситуации с беженцами: большинство просто не хочет знать о них, не хочет им помогать. Я думаю, свидетельства того, как поступали люди во время Холокоста, какие они принимали решения, нужны для будущих поколений.

Отрывки из книги «Солёный кофе. Нерассказанные истории еврейских женщин» (Salty Coffee. Untold stories by Jewish Women) публикуются на русском впервые.

www.jewish.ru


ШАГ В ИСТОРИЮ


Михаил Зорин, Рига

ДЕПОРТАЦИЯ ГОТОВИЛАСЬ...

Был у меня знакомый 1932 года рождения. Инженер, русский по национальности. Еще в институте он был арестован «за анекдот», как он говорил. Бит нещадно, получил десятку с правом переписки, был выпущен из лагеря в 1955 году. Так вот — этот человек, в ходе разговора о Сталине, сказал так: «Да ладно тебе! Вы, евреи, Сталина не любите, потому что он вас всех хотел к ногтю». Удивился. «Как же, — говорю. — Уж кто, кто, а ты хлебнул от усатого лиха». «Ну, это так, для кучи. — отвечал бывший зек. — Русских, как нацию, он бы никогда не тронул, а евреев хотел ликвидировать, как класс».

— Откуда тебе это известно? — спросил я.

— Так уже в конце 52 года в нашем лагере бараки стали строить для ваших. Вохра так и говорила: «Для жидов».

Я пишу как современник тех событий, которые теперь изучают историки. К весне 1953 года я уже был бывшим корреспондентом «Литературной газеты» по всей Прибалтике: сняли после публикации в «Правде» 25 февраля 1952 года статьи за подписью «Группа читателей» по поводу романа В. Лациса «К новому берегу». За «Группой читателей» стояли Сталин, Молотов, Маленков, Берия, как было установлено еще 10-15 лет назад.

Однако вернемся к статье о депортации евреев. В декабре 1952 года мне позвонил друг нашей семьи Карл Мартынович Граудин — член ЦК компартии Латвии, начальник политотдела Прибалтийской железной дороги, бывший корреспондент «Правды» по Латвии в первые послевоенные годы.

— Миша, нет ли у тебя настроения погулять в Верманском парке? Рад буду тебя видеть, — сказал Карл.

Карл Граудин встретил меня на дорожке парка и начал:

— Мне необходимо тебе кое-что сказать... Вчера я провожал Бориса Полевого (Карл дружил с Полевым), и вот что он мне поведал... Ты только не волнуйся, Борис сказал, что готовится операция еще страшней, чем с народами Кавказа... Готовится депортация всех евреев на Дальний Восток.

— Это произойдет и в Латвии? — спросил я Карла.

— Везде, в том числе и в Латвии, — ответил он.

Карл любил выпить, и мы зашли в ресторан «Кавказ», где его хорошо знали.

— Что же делать? — спросил я друга.

— Ума не приложу, куда ехать... Будут снимать и в поездах, требовать паспорта, но тебе не нужен паспорт... Во всяком случае, надо быть готовым.

По словам Бориса Полевого (он работал в «Правде» и был близок к высшим партийным кругам), был создан штаб во главе с Сусловым, который и готовил эту операцию.

Зима проходила в тревоге и горьких раздумьях.

Карл Граудин почти каждый вечер звонил. Моя судьба осложнялась еще и тем, что я был заклейменным журналистом Михаилом Зориным. Зорин — мой литературный псевдоним, под этой фамилией я публиковался в «Литгазете» и других изданиях, а по паспорту я Симхович Михаил Израилевич. Моя семья — это жена, литератор, переводчица с идиша Шулькина Ида Захаровна, моя мать, женщина преклонного возраста, Фаня Моисеевна Симхович, сын Захар, школьник, старший брат — доктор-рентгенолог Залман Израилевич, старший научный сотрудник института травматологии в Риге, и младший брат Илья Израилевич — известный артист цирка, дрессировщик медведей (на афишах писали: Леонид Дубровский — первый еврейский укротитель медведей).

Я заказал телефонный разговор с младшим братом Ильей (он гастролировал в Саратове) и рассказал ему о наших опасениях. Дело в том, что Илья был женат на русской, кроме того он разъезжал по стране.

— В цирке нет антисемитизма, — сказал он. — Меня никто не тронет, — в этом он был убежден. — Я в цирке — Дубровский.

А у жены моей Иды брат Абрам Захарович был директором ремесленного училища, он участник войны, как и мы. Словом, вся наша большая семья жила в тревогах и волнениях.

События назревали грозно. 18 февраля 1953 года был арестован коммунист, член партийной организации Союза писателей Латвии профессор Макс Юрьевич Шау-Анин. Ему шел шестьдесят девятый год; полуслепой литератор, в годы буржуазной Латвии он был большим другом Советского Союза, активно работал во время войны в Еврейском комитете защиты мира.

В Риге пошли аресты евреев. Примерно 20 февраля в Союзе писателей Латвии состоялось закрытое партийное собрание, на котором я присутствовал как член партии (вступил в компартию в 1942 году в армейской газете). Секретарь партбюро Карл Краулинь сказал: «В нашей среде много лет маскировал свое лицо сиониста Шау-Анин. Теперь он разоблачен». Был снят с работы в ЦК партии Латвии друг нашей семьи главный редактор журнала «Блокнот агитатора» герой войны Исаак Соломонович Лившиц. Арестовали еврейского писателя Мовшу (Марка) Разумного. Арестовали участника гражданской войны в Испании и Второй мировой войны Бориса Клеймана...

Мы с женой каждую ночь ждали ареста. На нашей площадке жил прокурор города Риги Романовский. Его сынишка школьного возраста приходил играть с нашим сыном. Как-то он сказал: «Папа говорит, что в Риге будет много свободных квартир, потому что арестуют всех евреев...».

Я с волнением ждал приезда из Москвы Карла Мартыновича Граудина. В конце февраля он позвонил, и мы, как всегда, встретились в парке. Вот что рассказал Карл. Он принимал участие в совещании руководителей железных дорог страны и начальников политотделов дорог. Руководил совещанием М.А. Суслов. Присутствовал Г.М. Маленков, но не выступал: сидел угрюмый и молчаливый. Суслов сказал, что в ближайшее время в стране будет проведена серьезная акция, к которой нужно готовиться руководителям железных дорог в отдаленных районах страны. Речь шла о Сибири, Казахстане, Оренбурге, Забайкалье. Слово «евреи» не произносилось. Суслов сказал, что за акцией, ее подготовкой и проведением внимательно следит товарищ Сталин.

Карл Граудин пользовался большим уважением. Член ЦК партии Латвии, ученый, член-корреспондент Академии наук Латвии, журналист «Правды», блестяще владевший пером. На совещании он не выступал. Но после совещания его друг из партийных кругов Сибири сказал: «Речь идет о депортации евреев в наши сибирские края».

— Что с нами будет? — спросил я Карла.

— Ума не приложу... — повторял он.

Граудин рассказал, что он побывал в редакции «Правды», от которой в послевоенные годы был собкором в Латвии, и встретился с ее главным редактором Леонидом Ильичевым. Ильичев в разговоре касался предстоящей акции, но слово «евреи» тоже не произносил. Он заметил, что Латвия и особенно Литва — это «сионистские гнезда в Прибалтике». На прощание Ильичев подарил Граудину свою блестяще изданную монографию «Фридрих Энгельс».

Томительно шли дни февраля и марта. Директор Латгосиздата Петерис Баугис в один из таких дней рассказал нам, что был вызван в ЦК Латвии, где ему предложили уволить всех работников еврейской национальности и всем авторам-евреям вернуть рукописи.

Любопытно, что начальник политотдела Московской окружной дороги рассказал Граудину, что провели дезинфекцию в товарных вагонах огромного эшелона, в которых везли на Восток пленных немцев.

— Теперь эти эшелоны будут двигаться без остановок на Восток, за редким исключением для поездной прислуги, — сказал начальник политотдела.

В Москве Граудин, конечно же, встретился со своим другом Борисом Полевым (они в соавторстве написали небольшую книжицу). Борис Николаевич горестно заметил, что по Москве ходят слухи о депортации евреев.

И вдруг неожиданность — в первых числах марта болезнь и скоропостижная смерть Сталина!

31 марта я выехал в Москву. Пришел в редакцию «Литературной газеты». У всех членов редколлегии во главе с Симоновым, Рюриковым, Гулиа, Атаровым — перекошенные лица.

Я навестил семью Михаила Матусовского, с которым в Донбассе молодыми начинали литературную жизнь. Миша жил в районе Сивцева вражка. Они с женой Женей рассказали, что каждую ночь ждали «гостей».

— Смотри, мы готовились к печальному отъезду... — Они показали мне валенки, тулупы, теплые вещи, мешки для постели...

Миша скорбно качал головой. Он — известный поэт, участник войны, получивший тяжелое ранение, большой друг Константина Симонова, написавший с ним поэму о революционном Луганске, член партии, жил в тревоге за свою семью, малолетних дочурок, за свою жену, бывшую с ним на фронте.

— Мы перезванивались каждую ночь с Алигер, Долматовским, Казакевичем, Гроссманом...

Казакевич — этот бесстрашный человек, боевой разведчик, любимец армии, автор военных книг, лауреат Сталинской премии, сказал Матусовскому: «Я им не дамся...». Что он имел в виду, говоря это, трудно сказать.

В ту пору дружбой с Казакевичем гордились многие писатели. Это можно судить по записям Твардовского, Юрия Олеши, упомянувшего его в книге «Ни дня без строчки...». Матусовский говорил мне, что Казакевич поделился своими тревогами с Олешей. Юрий Карлович — великий художник, затюканный в советское время как «исписавший себя писатель богемного типа», сказал: «Если это случится, я тоже еврей...».

Матусовский рассказывал, что Василий Семенович Гроссман, который в то время жил на Беговой улице, почти не спал ночами. Гроссман — летописец войны, особенно Сталинградской битвы, человек мужества и отваги, чьи статьи, написанные во время войны, перепечатывались в США, Англии, распространялись листовками, сказал Матусовскому: «Они не остановятся ни перед кем...». Гроссман был просто потрясен в те дни.

А Москва словно потеряла чувство времени. 4 апреля вечером я поехал к Сергею Островому. Сергей Островой — еврей, известный поэт. Едва я вошел в дом, он сказал:

— Только что сообщили — врачей освободили... Рюмина арестовали...

Когда я вернулся в Ригу, профессор Шау-Анин был освобожден, освобождены и другие евреи, широко известные в Латвии.

Карл Мартынович Граудин говорил потом в нашем доме:

— Я вас очень жалел и не все рассказывал... Когда я был на совещании в Центральном комитете партии, начальник политотдела Московской окружной дороги сообщил мне, что вагоны, в которых возили пленных немцев, так промыли дезинфекцией, что пробыть в вагоне пять-десять минут опасно для здоровья — кружится голова, болят и слезятся глаза, душит кашель, начинается рвота. И в этих вагонах собирались везти евреев! Нам с Харьей (русская жена Граудина, — М. З.) было вас жаль до боли...

В 1953 году после ареста Берии я и моя семья жили в Москве, в писательском доме в Лаврушинском переулке, №17, в квартире писательницы Валерии Герасимовой — первой жены Александра Фадеева. И Герасимова рассказала нам, что Саша, как она называла Фадеева, в один из февральских дней ей сказал, что «замышляется страшная акция против евреев...». Как известно, после развода с Фадеевым Валерия Герасимова вышла замуж за Бориса Левина — талантливого писателя, погибшего во время финской войны. У нее остался ребенок, рожденный уже после гибели Левина, — девочка Анечка.

— А в нашем доме, — говорила Валерия Анатольевна, — столько писателей-евреев — Кирсанов, Каверин, семья Михаила Голодного, поэт Юрий Левитанский, Кирилл Левин... Даже Миша Светлов готовился к худшему.

И еще одно доказательство, что такая акция готовилась. Граудин рассказал, что он как начальник политотдела Прибалтийской железной дороги (то есть Латвии, Литвы и Эстонии) получил письмо из Центрального Комитета партии Советского Союза: по линии политуправления министерства путей сообщения подготовить список лиц не коренной национальности — инженеров, техников, руководителей различных отраслей дороги, их домашние адреса, номера телефонов. Насчет «лиц некоренной национальности» — это была маскировка. Более того, из Москвы приезжали сотрудники аппарата ЦК и политуправления, перечитали этот список и взяли с собой. Один из них даже заметил Граудину: «У вас на дороге все руководящие посты занимают не национальные кадры, а евреи...»

Сегодня в Москве, если она не уехала, должна проживать дочь Карла Мартыновича — Людмила Карловна Грау­дина, доктор филологических наук. Она знает о нашей дружбе с ее славным отцом. Живет там и семья Михаила Матусовского — Инна, Евгения. Живет дочь Валерии Герасимовой — Аня Шаргунова, которую мы знали ребенком.

Как сказал мне Вениамин Александрович Каверин (мы были связаны двадцатилетней дружбой): «Только смерть палача спасла евреев еще от одной трагедии».



ЕВРЕИ В МИРЕ


Петер Гардош

«ПОТОМУ ЧТО ТЫ ТОЖЕ ЕВРЕЙ!»

Летом 1945 года Миклош Гардош весил меньше 30 кг и был смертельно болен. Врачи сказали, что жить ему сталось лишь полгода. Но вместо того, чтобы прощаться с жизнью, он взял в руки карандаш и начал писать письма 117-ти венгерским девушкам. Одна из них впоследствии стала его женой. Любовь победила болезнь. Сын Мик­лоша Гардоша, Петер, известный кинорежиссер и сценарист, снял фильм «Предрассветная лихорадка» о потрясающей истории своих родителей, переживших Холокост. Эта история не похожа ни на что, что было написано, снято по этой теме ранее. В ней нет ничего о жертве, в ней все — о всепобеждающей любви. В одном из интервью Питер Гардош рассказал, почему он решил поведать историю своих родителей всему миру, и почему его мама была категорически против экранизации.


Расскажите о своих детских воспоминаниях?

— О том, что я еврей, я узнал в 10-летнем возрасте. Мы с друзьями возвращались из школы и уже когда прощались, мотузили сумками одного из мальчишек. Отец ожидал моего возвращения у окна и видел эту сцену. Когда я вошел, он спросил меня, за что же мы били бедного ребенка, и я гордо ответил: «Он еврей». И тут совершенно неожиданно я получил пощечину. Такую сильную, что аж отлетел в сторону. От изумления я даже забыл заплакать. Отец никогда не бил меня прежде. «За что?» — только и сумел спросить я. И отец ответил: «Потому что ты тоже еврей». А потом развернулся и вышел из комнаты.

Я был потрясен. Я все свои 10 лет жил с осознанием того, что евреи — это такие люди, которых надо бить. Это очень странное чувство, в один момент оказаться по другую сторону барьера.


А про концлагерь ваши родители когда-нибудь рассказывали?

Когда я был маленьким, то я не интересовался этим. Позже, когда уже жил отдельно, по воскресеньям я приходил в гости к родителями. Вот тогда и просил отца рассказать, что происходило в лагере. Но он всегда уходил от ответа, говорил «давай в другой раз». Возможно, мне стоило быть понастойчивее. Хотя не думаю, что это помогло бы...

А как же тогда вы узнали истинную историю их отношений?

— Отец умер в августе 1998 года. После похорон мама вручила мне две пачки писем, перевязанных тесемочкой, и попросила прочесть все. Я был потрясен, когда начал читать. Я не понимаю, почему они никогда не рассказывали мне о них. Когда я сел писать роман по истории этих писем, я как будто заново знакомился со своим отцом. Я всегда знал, что он очень умный человек, открытием для меня было его потрясающее чувство юмора. Он всегда был очень застенчивым и замыкался, когда речь заходила о личном. И вдруг я узнаю, что он был таким авантюристом, решившись написать все эти письма. Он запросил в Красном кресте адреса девушек-венгерок, которые так же, как и он, проходили лечение в Швеции. Ему прислали аж 117 адресов. И он решил написать одновременно всем.


Скажите, а есть у вас объяснение тому, почему человек, которому врачи отмерили всего полгода жизни из-за открытой формы туберкулеза, берется писать письма 117-ти незнакомым девушкам?

— Знаете, отец был оптимистом. Ведь это был далеко не первый смертельный приговор, который ему удалось пережить. Моя мама тоже оптимистка, как и отец. И я унаследовал от них это качество, и это очень ценно.

Когда отец услышал диагноз врачей, он подумал: «Плевать! Я буду жить вопреки всем этим диагнозам, и точка!»

Когда после окончания войны отец освободился из концлагеря Берген-Бельзен, он весил всего 27 кг, а мама — и того меньше, 26. Она не могла ходить, писать. Санитарки, которые снимали ее с корабля, на котором бывших узников концлагерей доставляли в Швецию на лечение, подумали, что несут 9-летнюю девочку.

Вы представляете, какая нужна была воля к жизни, чтобы спустя всего три месяца уже взять в руки карандаш и начать писать. Причем красиво, каллиграфически выводить буквы. Да чтобы написать физически эти 117 писем, отцу понадобилась неимоверная для него в том состоянии физическая сила. Он писал лежа, выводя строки карандашом. Отправляя эти письма совершенно незнакомым ему людям, он словно бросал в океан бутылки с записками в надежде, что отыщется человек, который окажется точным адресатом.


Среди 117-ти получательниц писем одной из них оказалась ваша мама. Вы назвали ее Лили в вашей книге. Как вы думаете, чем ваш отец завоевал ее?

— Он покорил маму своей эрудицией и интеллектом. Ведь мой отец был ходячей энциклопедией всей мировой литературы, он наизусть читал всего Гейне в собственном переводе. В Дебрецене в 1938 году даже вышел сборник его собственных стихов. Он был поэтом. Он разработал очень изящную стратегию ухаживания за мамой. И 18-летняя девушка была покорена его талантами. Я наблюдал, как менялась тональность их писем, как они становились все теплее и лиричнее. И вот она посылает в подарок отцу носовой платок, сделанный собственными руками.


А как вы воспринимаете решение вашей матери отказаться от иудаизма и перейти в католицизм?

— Мама никогда не говорила со мной об этом. Когда я дал ей почитать сценарий, она перезвонила и категорично заявила, что не разрешает мне снимать этот фильм. Я спросил, почему. В ответ она сказала, что в этом сценарии слишком много лжи. Я решил уточнить, что конкретно она имеет в виду, ведь я писал его по письмам. И она привела в пример сцену, где Лили говорит о своем решении стать католичкой. «Я этого никогда не хотела», — сказала мне мама. И тогда я привел ей цитату из ее письма. Она ведь никогда не перечитывала своих писем.


И что сказала мама?

— Она не поверила. Мама долго молчала в телефонную трубку. Она сказала, что совершенно не помнит, чтобы она писала или хотела такого. Она подумала, что у нее развивается болезнь Альц­геймера из-за того, что она совершенно не помнит таких своих желаний.

Думаю, это произошло оттого, что она никогда искренне и не хотела перестать быть еврейкой. Она просто под ударами судьбы в какой-то момент подумала, что если «снять» с себя еврейство, то и все проблемы сразу разрешатся. Они с отцом думали, что еврейство можно снять из-за спины, как рюкзак. В тот момент они с отцом были так зациклены на идее отказа от иудейства, что даже окрестили меня в 1948 году. В Венгрии тогда уже начиналась коммунистическая истерия, и крестить детей было небезопасно. Но отказаться от еврейства для родителей тогда казалось важнее, и они все-таки рискнули, договорились со знакомым католическим священником и крестили меня.


Тем не менее, в романе есть раввин, который сумел отговорить ваших родителей от обряда крещения и пообещал организовать им еврейскую свадьбу. А как было на самом деле?

— И в жизни раввину удалось уговорить родителей. Свадьба таки была еврейской, все, как описано в моем романе. Но вместе с тем, тревоги о судьбе сына никуда не ушли. Они подумали, что если уж еврейство — их крест, то сыну совсем не обязательно страдать и мучиться.

Раввин сделал все, как обещал. Свадьба состоялась в Большой синагоге Стокгольма. И сам шведский король Густав V направил молодоженам, пережившим ад немецких концлагерей, поздравительную телеграмму.


Ваша книга называется «Предрассветная лихорадка» — каждое утро у вашего отца поднималась температура из-за болезни, и каждое утро он измерял ее с надеждой на выздоровление. Скажите, он на самом деле верил, что сможет побороть туберкулез?

Отец был настоящим игроком, азартным человеком. Он поставил на кон свою жизнь и выиграл. Так мне это видится. Когда врач спустя время обследовал его и обнаружил, что каверны в легких затягиваются, он, ошеломленный, сказал тогда, что исход заболевания решался не в легких, а в голове, в мозгах. Отец так сильно верил в жизнь, что жизнь победила. Любовь победила!

Отец сохранил результаты всех своих анализов. И когда я начал работать над романом, то показал их известному пульмонологу. Тот сказал, что лечение этой формы туберкулеза было открыто лишь в 1948 году. Поэтому отец знал, что говорил, когда утверждал, что его излечила любовь.


Как вы думаете, о чем все-таки эта история? Она ведь не о Холокосте? Или все-таки о нем? Или об умении побеждать, не сдаваться, верить и бороться?

Вы правильно все угадали, именно об этом. Об умении не сдаваться никогда, храня в себе огромную жажду жизни. Это сидело не только в моем отце, но и во мне, в наших прадедах и прабабушках. Оптимизм и жажда жизни — самые главные черты характера моих родителей, которые помогли им выжить в нечеловеческих условиях.

Я неплохо знаю литературу, и когда прочитал эти письма, то сразу понял, что хочу писать об этом, хочу снять фильм.

В литературе о Холокосте почти всегда сквозит лейтмотив о том, что после пережитого нельзя продолжать жить, как будто ничего и не было. История моей семьи — исключение.

В письмах моих родителей почти не говорится о концлагере. Всего пару раз мельком. В них говорится о другом: я хочу жить, я хочу любить и хочу все начать с чистого листа.

Мне кажется, я должен был увековечить этих двух людей, своих родителей, которые пережили ад и сумели сохранить в себе такую неимоверную жажду жизни. Это очень красиво и очень трогательно.

www.jewish.ru


Александр Непомнящий

ДЕТСТВО ЕВРЕЙСКОЙ РАЗВЕДКИ

Авраам сбежал из Сирии, чудом перебравшись через турецкую границу, где был тяжело ранен. Мордехая чуть не казнили в Тегеране ребенком, когда он стер с фасада школы надпись «Смерть Израилю!» О том, что она еврейка, Дина узнала от исламских активистов в Александрии. Сейчас все трое служат в израильской разведке.


Глядя на кадры чудовищных разрушений, которым подвергся древний Алеппо, Авраам невольно вспоминает свое детство. Он провел его в одном из кварталов этого некогда крупнейшего города Сирии. Во времена Османской империи Алеппо вообще считался третьим по значимости городом после Константинополя и Каира. Жизнь евреев в 70–80-х годах XX века в Сирии не была лёгкой. Официальные притеснения со стороны властей чередовались с погромами и нападениями местных, вымещавших свою злобу за проигрываемые Израилю войны. Были и поджоги синагог, и публичное сжигание свитков Торы. А в 1973 году, сразу после разгрома сирийцев в Войне Судного дня, когда Авраам был ещё совсем ребёнком, толпа убила его дядю.

Были и более спокойные времена. Не выделяясь, не демонстрируя своё еврейство и, конечно, не упоминая об Израиле, евреи могли ужиться со своими христианскими и мусульманскими соседями. Хотя с самого детства Авраам знал, что тайная полиция контролирует каждый шаг представителей еврейской общины – регулярно проверяют школы, наведываются в лавки. А потому относительно свободно можно чувствовать себя лишь дома.

Иврит Авраам знал только из священных текстов и молитв. В семье говорили на арабском. Он, закончивший христианскую школу, настолько полюбил арабскую литературу, что даже сдавал по ней один из выпускных экзаменов. Но во второй половине 80-х еврейские семьи Алеппо стали внезапно исчезать, прямо одна за другой. Авраам просто в какой-то момент обнаруживал, что очередной его друг не пришёл в школу. Никаких известий от пропавших больше не было, но все в общине знали – люди бежали из Сирии в Израиль. Говорить об этом вслух, однако, было слишком опасно.

Решилась на бегство в итоге и семья Авраама. В один из дней они просто вышли из дома, оставив всё, что у них было. Проводник ждал их за городом. Долгое и опасное путешествие завершилось переходом турецкой границы. Здесь и развернулась драма. Отставший от остальной семьи Авраам натолкнулся на турецких солдат, и они прострелили ему ногу. Спасли его тогда только сбережения отца, который вернулся за раненым сыном и откупился от пограничников.

Первые три месяца в Израиле Авраам провел на больничной койке – но несмотря на усилия врачей и две операции, рана, напоминавшая ему о бегстве из Сирии, так никогда и не зажила до конца. Но год спустя 19-летний Авраам уже был бойцом израильской армии. Его знания нюансов сирийского диалекта в арабском языке оказались крайне востребованы в разведке. Авраам служит уже почти 30 лет, учит арабскому языку юных курсантов. По долгу службы он внимательно следит за программами и сериалами арабских телеканалов. Только вот новости из Сирии смотреть не любит – слишком больно видеть то, что там сейчас происходит.



Мордехай родился в 1977 году в Тегеране в семье богатого торговца, одного из лидеров еврейской общины города. Ему было два года, когда шах Реза Пехлеви бежал из страны, а аятолла Хомейни вернулся из парижской ссылки победителем. После этого переворота дела отца шли всё хуже – впрочем, тогда ухудшалось экономическое положение всей страны в целом, что было логично на фоне изоляции Ирана от всего остального мира. Евреям, ещё недавно гордившимся тесными связями Ирана и Израиля – неподалеку от дома Мордехая, например, израильская строительная компания «Солель боне» построила целый столичный квартал, – теперь приходилось тщательно скрывать свои корни. И уж точно помалкивать о сионизме.

Хотя школа, где учился Мордехай, была еврейской, всё руководство в ней было мусульманским. «Смерть Америке, смерть Израилю!» – скандировали каждый день ученики, выстроившись на утренней линейке. Вдоль фасада школы протянулась цитата из аятоллы Хомейни: «Израиль должен быть стёрт с карты мира!» И как-то раз 11-летний Мордехай, воспитанный дома на совершенно иных взглядах, решил совершить поступок.

Вечером в пятницу, когда взрослые молились в синагоге напротив, он соскрёб со стены школы цитату лидера исламской революции. Мордехай был уверен, что его никто не видел, но он ошибался.

По распоряжению властей еврейские школы были обязаны открываться и в субботу. Так что уже наутро на ежедневной линейке директор школы сообщил: «Накануне было совершено преступление против ислама. Известен и преступник». Следом в микрофон была произнесена фамилия Мордехая. Побоями перед строем, как за обычное хулиганство, дело не ограничилось. Директор не собирался видеть в его поступке детскую шалость – он рассматривал произошедшее как политическое преступление. Лишь щедрая взятка, вовремя предложенная родителями Мордехая, и полное восстановление ими надписи на стене школы помогли замять историю. Вместе с тем стало ясно, что оставаться дольше в Иране опасно.

По законам Исламской республики выехать за пределы страны еврейская семья целиком не могла. В итоге в «заложниках» остался отец. А мать со всеми детьми, включая Мордехая, отправилась в Европу вроде как в отпуск, но на деле тут же обратилась в ближайшее израильское посольство. Через две недели они все уже были в Иерусалиме. Здесь Мордехай познакомился со своим старшим братом, который сбежал в Израиль раньше, спасаясь от призыва на ирано-иракскую войну.

Отец, который благодаря своим связям и деньгам помог бежать из Ирана многим еврейским семьям, надеялся выехать из страны по поддельным документам, но был схвачен и арестован. Ему невероятно повезло – он не умер от пыток, и выкупленный родственниками, давшими взятку, оказался на свободе. Не теряя времени, он бежал с контрабандистами через пустынные районы, где едва не погиб, но всё же добрался до Израиля.

К этому времени Мордехай со своим знанием персидского уже оказался в военной разведке. Его служба пришлась на начало нулевых, когда необходимость в знатоках фарси стала расти с каждым днём. Вскоре Мордехай стал не только майором, но и главой курса по обучению призывников военной разведки персидскому языку. У него есть мечта – однажды, когда всё будет совсем не так, как сейчас, вернуться в Иран в качестве военного атташе еврейского государства.



В жизни 15-летней уроженки Александрии Ролин Абдаллы слово «еврей» было сродни ругательству, им обозначался любой странный, чужой человек. Именно поэтому её уютный мир рухнул, когда в их дом ворвались пять вооружённых исламских активистов. Они искали отца, называя ее саму, мать и братьев евреями.

В какой-то момент раздались выстрелы. Она, закрыв глаза, истошно орала, уверенная, что её братья и мать уже мертвы. Но всё обошлось. Исламские активисты пришли лишь, чтобы напугать семью. Однако они потребовали, чтобы «евреи убирались вон» в течение ближайших дней, угрожая, что если кто-то из детей осмелится пойти в школу – его украдут. Затем они забрали семейные машины, стоявшие в гараже, и ещё долго ездили на них вокруг дома, стреляя в воздух.

Через несколько дней дед собрал всю большую семью, и Ролин осознала «страшную правду». Это был настоящий шок. В школе их учили тому, что Израиль – вражеское государство. Однажды она даже приняла участие в демонстрации, размахивая флагом ООП. Теперь она поняла, почему в своё время родители спешно перевели её из мусульманской школы в христианскую, когда она с гордостью рассказала им, что увлек­лась изучением Корана. Вот почему не пускали её ни в мечеть, ни в церковь.

Она не собиралась, не хотела уезжать в страну врагов. Дед её успокаивал, объяснял, что израильтяне не такие уж плохие, но она всё равно плакала навзрыд всю дорогу из Александрии в Стамбул, а затем в Израиль. Успокоилась она лишь в аэропорту, когда окружившие её люди, говорившие на непонятном языке, стали улыбаться ей и дарить какие-то сладости. Потом они встретили родственников, которые, как оказалось, уехали в Израиль ещё раньше.

Прошло несколько лет, и Ролин Абдалла, ставшая теперь Диной Овадия, попала в пресс-службу Армии обороны Израиля и взялась вести на арабском языке армейские страницы в социальных сетях. Её задача – рассказывать правду об Израиле и его армии. Дина гордится своей работой. Не смущает её и то, что за службу в израильской армии египетское правительство официально лишило её египетского гражданства.

www.jewish.ru

 

 

Учредитель:
Харьковский областной
комитет «Дробицкий Яр
»
Издатель:
Харьковский музей Холокоста
Главный редактор
Лариса ВОЛОВИК

Тел. (057) 700-49-90
Тел./факс: (057) 7140-959
Подписной индекс 21785
При перепечатке ссылка на
«Дайджест Е» обязательна
http://holocaustmuseum.kharkov.ua
E-mail: kharkovholocaustmuseum@gmail.com

Газета выходит при финансовой поддержке
Благотворительного Фонда ДАР